РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 12:04 am

ВЕН
ВСЕМ!
Мнение
Казнить нельзя помиловать
Предлагаю редактору отказаться от полемики на страницах газеты на темы политического прошлого страны. Тем более, что газета обзавелась штатными ниспровергателями прошлого и настоящего и их взгляды всем известны и не замечено, что у них есть много горячих сторонников. Желающим подискутировать предлагаю создать свой клуб, где они смогли бы отстаивать свои пристрастия. А то ведь дело доходит до оскорблений.
Недавно услышал по телевидению во время вот таких же споров о прошлом страны умную мысль, что сегодня сплошь и рядом об этом дискутируют не ученые, а просто все желающие высказать свою точку зрения, т.е. идеологически стоящие по одну или другую сторону баррикад. Надо ли сомневаться, думать, что они изменят свою точку зрения или перестанут «копать»друг под друга под влиянием статей Максимова В., Швецова А., Переверзева А.?.
По моему мнению, спор этот бесконечен и, в конечном итоге, бесполезен. Свою точку зрения вправе иметь каждый, тем более, что борьба двух миров всегда сопровождалась и будет сопровождаться отчаянными столкновениями противоположных позиций. Твердо уверен, что наученная горьким опытом ни одна сторона не будет убеждать другую в своей правоте силой оружия. Поэтому отказываюсь понимать господ Швецова и Максимова, рисующих наше прошлое только черными красками, думаю, ни тот, ни другой от советской власти не пострадал, жили припеваючи, пользовались всеми благами и тогда их не «озаряли «великие мысли» на темы истории.
Любопытный факт: во всех гневных размышлениях на тему судьбы русского мужика зачастую уживаются две несовместимые в общем-то вещи: словесное сострадание к нему и характеристика его как лентяя и разгильдяя.
В нынешнем политическом споре есть два изъяна. Анализируя один, словно вижу мультик по мотивам сатирических произведений М. Зощенко. Один кадр – нынешние ниспровергатели всего советского с горящими взорами маршируют под красными стягами, увлекая всех за собой вперед. Другой – те же ниспровергатели крадутся назад со свечкой в руке, торопливо осеняя себя крестом.
Претило и претит это двуличие: был коммунистом, сочувствующим или пытался вступить в КПСС, пользовался всеми благами – бесплатно учился, лечился, работал (как правило, не на ферме и в поле), а теперь прозрел, клеймит позором всех и вся.
Того же Переверзева А.С. можно уважать только за то, что он не мечется из одного стана в другой, оставаясь верным своим убеждениям.
Другой изъян состоит в том, что отныне большевики проклятые виноваты во всем: при царе-батюшке все жили припеваючи, а те народ одурачили и вся тут политика и экономика. Просто и ясно, словно сами через все прошли. Теперь все, что было черным, стало белым, и наоборот. Хотя, по моему мнению, правда где-то посередине и присваивать себе право выдавать свое личное мнение за истину в последней инстанции – значит, присвоить себе право быть высшим судьей. Конечно, представителей крайних позиций понять можно, и рассуждения их просты: раз это мое мнение, значит, оно и верно. Спорить с такой публикой совершенно бесполезно.
Советую больше читать очевидцев и участников исторических событий. Им важные вехи в жизни страны пришлось оценивать через свой мучительный опыт. Так, чтобы понять, каким был наш последний государь, советую прочитать стенограмму допроса Колчака А.В. И еще: был такой видный военачальник белого движения генерал-лейтенант Яков Слащев, с августа 1920 г. -- Слащев-Крымский. Гвардеец с высшим военным образованием, храбрый офицер, прошедший во время первой мировой войны строевые должности от командира роты до командира пехотного полка включительно, начальник обороны Крыма в январе-марте 1920 г., прототип генерала Хлудова в драме М. Булгакова «Бег». Так вот он пишет, почему разложилась старая русская армия: «…разложение явилось следствием социальных причин общего государственного строя, не удовлетворяющего интересам масс».
Его небольшая книжка «Крым в 1920» (отрывки из воспоминаний) – характеристика той поры, когда один строй сменял другой. Характеристика такая, что не убавить, не прибавить. О состоянии Добровольческой армии пишет так: «Чувствовалась полная неустойчивость. Солдатская масса была индифферентна; низшее офицерство развращено,.. колебалось. Недоверие к высшему командному составу росло – грабежи и кутежи лиц этого состава, с бросанием огромных сумм были у всех на виду, и младший командный состав пошел по стопам старшего и тоже стал собирать «дары от благодарного населения, внося еще большую разруху и еще больше озлобляя население. Богатое казачество, пострадавшее материально в 1918 г. пожелало пополнить свои убытки и отправляло вагонами награбленное имущество в свои станицы и туда же гнало лошадей табунами. Дело дошло до того, что казачьей части нельзя было спешиться для боя, потому что ни один казак не хотел оставить сзади свою лошадь с седлом, к которому были приторочены его сумы, где, очевидно, лежало достаточное количество ценностей…» Это к тому, за какое отечество, кто, как сражался.
От обилия знатоков и толкователей истории нашей страны нынче в глазах рябит. Одна из их забав состоит в том, чтобы читать мысли, которые одолевали в свое время тех или иных видных политиков. Вот маячит на экране знакомый усатый силуэт с трубкой и проникновенный голос за кадром вещает зрителю о том, чем занята эта знаменитая голова. И как это им так удается проникнуть не только на десятки лет назад, но еще и в мысли мертвеца!?
Впрочем, это так, отступление. В истории нашей страны было много страниц величественных и страшных. На то она и история. И как бы мы не ужасались, смены эпох без кровопролитий не обходятся. Через это не одна наша Россия прошла. Кто всемирную историю изучал, об этом знает. Объективная реальность была тому причиной, столкновение интересов. Очевидцы и участники той же гражданской войны пишут, как бросала реальная жизнь людей от красных к белым и от белых к красным, как братья сражались в разных армиях. Это были горе и боль людская. И из нашей более менее сытой, мирной жизни решить, кто тогда прав-виноват был, невозможно.
Сейчас, когда модно стало хлестко, а, главное – гневно писать о том времени, когда наша страна называлась СССР, критики всех уровней соревнуются, кто больше надергает черных фактов из ее биографии. Только вот даже лидеры страны признают, что почему-то большинство населения России, бывших Советских Республик вспоминают огромную страну с ностальгией. Не зря, наверное, последнее время с экранов телевизоров сплошь и рядом звучат песни советских лет. Кто ответит на вопрос, почему так? Наверное, от того, что люди сравнивают жизнь сегодняшнюю с той, какой жили еще несколько десятков лет назад, где у них была работа, была возможность ездить по стране, учить детей бесплатно и не бояться за их будущее и многое другое. Ведь так было и, как бы не критиковали прошлое страны, в умах людей это сидит прочно.
Скоро День согласия и примирения. Можно по разному относиться к этому празднику. Лично для меня смысл его в том, что надо научиться считаться с тем, что у каждого человека свой взгляд на прошлое страны. И заголовок статьи Швецова А.А. «Гражданская война продолжается?» совсем не вписывается в контекст этого праздника. Если покопаться в родословной каждого из нас, можно выяснить очень много интересного, например, у того, кто яростно критикует советский период жизни нашей страны, самый ближайший родственник был видным партфункционером и честно работал на своем посту…
Кого разносим, господа?
С. ИВАНОВСКИЙ.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 12:05 am

Сан Саныч
Статья опубликована в газете "Горные зори" 9 Марта 2010 года.
Судьба трёх поколений.

В то окаянное время, когда церкви разрушались, церковные книги актов гражданского состояния выбрасывались и в результате мы остались иванами непомнящями родства, не знающими своих корней и родственных связей. Многие из нас с душевной болью не раз размышляли о том, что когда были живы деды и прадеды мы не расспросили и не записали историю их жизни. Да что там прадедов, порой сокрушаешься тому, что у родителей не узнал, не уточнил многое. И это сейчас остаётся белыми пятнами в истории семьи. Можно позавидовать внукам и правнукам тех людей, о которых писал Василий Николаевич Швецов в своей книге «Горькая новь».

Это жизнь наших дедов без прикрас и литературных вывертов, здесь только факты. В райгазете ранее печатались некоторые отрывки, но главная часть книги это воспоминания о восстании против Советской власти поднятое в Солонешном Илларионом Васильевичем Колесниковым в декабре 1921 года. Об этом восстании, поколению рождённому после 1920 года, мало что известно. Вся правда осталась в протоколах допросов в архивах НКВД. В силу сложившихся обстоятельств многим потомкам повстанцев приходилось скрывать своё происхождение, некоторые даже изменяли фамилии, чтобы детям и внукам избавиться от преследований. Почти столетие висело проклятие над родственниками Иллариона Колесникова, над потомками его соратников. Надо помнить, что это были наши русские мужики, отчаянные сорви головы, хранители и пахари земли. Они восстали против беззакония и несправедливости, которое творила Советская власть, прикрываясь красивыми лозунгами о всеобщем равенстве братстве и счастье. Эти мужики сложили свои головы в повстанческих отрядах, а позднее в лагерях ГУЛАГа. И они, наверное, ох как пригодились бы нашей стране в годины тяжких испытаний.
Становление Советской власти, как ни крути, стало началом исторического несчастья и народного бедствия, которое продолжается и сейчас. Этот бардак русский мужик допустил по собственному недомыслию. На примере многострадальных деревенек нашего района, как в капле воды, прослеживается судьба разоренной к 1940 году и обобранной до нитки после 1990 года крестьянской России.

Хочется порадоваться за правнуков Фепена Фёдоровича Дударева, жившего когда – то в Тележихе. Об этом человеке, о его дочери Домне и зяте Петре Бурыкине много пишет Василий Швецов. Он пишет и о сыне Фепена – Нестере, которого вместе с четырьмя товарищами колчаковцы погнали в солонешенскую каталажку, но по дороге на Колбино арестованных зарубили. Нестеру тогда было двадцать лет. Его жена Фёкла с годовалым сынишкой Лёнькой позднее вышла замуж за лютаевского Пахома Попова, которого, как у нас водится, расстреляли в 1937 году.
Вот ведь как не просто складывались на Руси человеческие судьбы. Сам Фепен Фёдорович воевал во втором кавалерийском эскадроне партизанской армии против колчаковцев. Этим эскадроном командовал тогда Илларион Колесников и состоял он в основном из тележихинских мужиков. Когда пришла "родная" Советская власть, за которую они беззаветно дрались, то она пришла злой мачехой, и второй эскадрон снова взялся за оружие и снова Фепен, которому тогда уже перевалило за шестьдесят лет, пошёл на войну. Что творилось в душе этого человека, который похоронил сына убитого в боях за Советскую власть. А сам вынужден был воевать против этой власти, за что и был расстрелян.
Но, слава Богу, остался внук Лёнька, который подрос, как раз к началу войны с Финляндией и весной 1939 года был призван в армию. Из тех мужиков, прошедших финскую, а потом Отечественную, до победы уцелели единицы, и среди них Алексей Нестерович Дударев, он дожил до победы израненный и искалеченный, но дожил.
Когда его призвали в армию, он был отправлен на Карельский фронт и назначен командиром взвода лыжников. Но долго повоевать не довелось. В одном из переходов его взвод вышел на открытое поле с чахлым и редким кустарником. Вероятно это было болото. И на этом болоте лыжники попали под огонь снайпера. Дударев шел замыкающим, первым получил пулю в голову и потерял сознание. Пока, впереди идущие, сообразили, что замыкающих по одному выбивают, было подстреляно ещё пятеро. Убитых и раненых вытащили только вечером. Алексей Дударев тогда легко отделался, пуля прошла по касательной. Потом медсанбат, выздоровление. Подходило время демобилизации, но грянула Великая Отечественная. Их дивизию перебросили на запад, и начался, как он сам говорил, «драп». Драпать с кровопролитными боями ему пришлось аж до Северного Кавказа. И там 319 бригада, в которой он служил, была полностью обескровлена в жестоких боях. На Кавказе Алексей Нестерович был ранен во второй раз. После госпиталя Алексея Дударева снова отправили на север. Вот такой круг по воюющей стране довелось ему пройти. Под Мурманском, после ускоренного обучения, Дударев стал стрелком – радистом и продолжил воевать в составе экипажа двухмоторного самолета специального назначения Ж-20.
Приходилось выполнять различные задания. Это и установки мин, и бомбёжки, и торпедирования. Последним местом службы стала северная морская авиация. На севере удалось выполнить всего три боевых вылета. В лётной книжке эти вылеты отмечены один за другим, все с оценкой хорошо. Цель одна - бомбоудар по порту норвежского города Киркинес. 17 июля 1944 года был массированный вылет для прикрытия десанта на Киркинес. В первом же заходе их самолёт подбили зенитным снарядом, при этом Алексея тяжело ранило осколком в ногу. В течение пятидесяти минут тянули к своим. Аэродром находился в семи километрах от Мурманска. Садились на "брюхо", при приземлении взорвался левый плоскостной бензобак. Обгоревшего, без сознания стрелка - радиста вытащили товарищи, потом госпиталь на полуострове Рыбачий. Через несколько месяцев, почти слепого, без ноги, его перевели в московский госпиталь, откуда он и был демобилизован.
Вот дословная характеристика, написанная на тетрадном листочке, которую бережно хранит его дочь Татьяна Алексеевна Храмогина.
«Воздушный стрелок третьего минно-торпедного авиационного полка старший сержант Дударев Алексей Нестерович, с 15 мая 1939 года, в действующей армии, член ВЛКСМ с 1941 года, в морской авиации с января 1943 года.
Делу партии Ленина-Сталина предан, морально устойчив. Военную тайну хранить может. Политически развит хорошо. Заслуженно пользуется авторитетом среди сержантского состава, лично дисциплинирован. Имеет девятнадцать боевых вылетов. Семнадцатого июля 1944 года был тяжело ранен огнём зенитной артиллерии, при бомбоударе по городу Киркинес. Хороший воин, смел и находчив, Лётное дело любит и летает с большим желанием. Награждён медалями, орденом Боевого Красного знамени, орденом Красной звезды.» И подпись.
В лётной книжке так же отмечено, что в одном из групповых боёв в составе эскадрильи Алексей Дударев сбил два вражеских истребителя, не много позднее, экипажем была потоплена подводная лодка.
Хочется с горечью добавить, что в современной России сейчас нет средств, чтобы поставить ему надгробье на могилку от Министерства обороны, потому, что умер он ещё во времена Советского Союза.

А. Швецов с. Солонешное.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 4:40 pm

Сан Саныч

К истории Топольного и др.
Собирая по крупицам сведения о своих корнях, я как-то услышал, что в Топольном живёт старик Изот Ломакин и он является близким родственником моей бабушки Аксиньи. Потом в районке появилась статья о нём. Да действительно, он урождённый Филиппов, фамилия Ломакин для него чужая. Осенью 2002 года я поехал в Топольное и познакомился.
Моя бабушка Аксинья \в девичестве Филиппова\ называла его Зотя и приходился он ей двоюродным братом. Ломакиным он стал по фамилии отчима и отчество ему записал тоже отчим. Родного отца звали Калистрат, он был младшим из сыновей Епифана Филиппова. Анфим Епифанович \мой прадед\ был старшим. Двух братьев Герасима и Филимона Епифановичей в 30х годах раскулачили и сослали вместе с семьями. Герасим так и сгинул а Филимон вернулся, жил и умер в Горно – Алтайске. Их сестра Татьяна жила в Колбино. У меня это имя на слуху, о ней часто вспоминала и рассказывала мать. Изот Андреевич (Калистратович) определённо сказал только, что у Филимона было две дочери и сын, который погиб на войне. Дочери Дуся и Наталья. Дусина дочка живёт сейчас в Белокурихе, зовут её Нина Ивановна.
Мать Изота Андреевича звали Анна Ларионовна и была она Огнёва, Солонешенских Огнёвых. Хорошо помнит Изот Андреевич своего деда по матери, Огнёва Лариона. И очень сокрушается о его судьбе. Говорит, что это был человек с золотыми руками, всем помогал в строительстве, а потому жил в достатке. В Солонешном за Ануем построил себе двухэтажный дом. Дом – красавец. От окладников до конька срубленный самим. В 30 – х годах этот дом, естественно, отобрали и не сослали его, вероятно, потому, что его сын Ефим был убит Карокурумцами, та же ситуация, что у Анфима. Когда Ларион уже был раскулачен и старенький, то его привезли в Топольное к дочери Анне Ларионовне. Но отчим Изота, не пустил тестя жить в дом и он обитался какое – то время в бане, потом этого деда перевезли в Солонешное к другой дочери, где зять тоже не запустил его и тоже поселил в бане, где он и умер.
У Изота Андреевича трое детей. Сын Анатолий и дочери Татьяна и Светлана, которая живёт в Горно – Алтайске и работает в типографии, а Татьяна в Майме. Я пишу об этом подробно потому, что это фантастика в 55 лет иметь живого деда, хотя и двоюродного. Было непривычно и даже странно слышать, как он говорит «дядя Елфим» или «тётя Таня». Для него это дядя и тётя а для меня седая древность. Если расписывать так подробно каждую родственную ветвь, то получится нудное, многотомное произведение.
Что касается Епифана Филиппова, то Изот Андреевич его не помнит, а вот его жену Настасью помнит хорошо. Последние годы она жила, то у Герасима, то у Филимона и умерла ещё до их ссылки.
Свои впечатления о Изоте Андреевиче расписывать ни к чему, потому что он дал мне статьи из районки, которые были написаны о нем в разное время. Здесь их я объединил и ниже привожу:
Филипповы-основатели одного из старейших сёл района - Топольного. К их роду принадлежит и Изот Андреевич Ломакин. Хлебнуть горького ему довелось сполна. Рано стал сиротой. Отец в 1914 году ушёл на первую мировую и там сложил свою голову. По рассказам сослуживца из Туманово, он умер в плену. Долго голодали, а потом как-то подвернулась еда и у него произошёл «заворот кишок».
Мать приняла в работники Андрея Савельевича Ломакина, который стал Зоте отчимом. В семнадцатом отчима забрали в солдаты, в армию Колчака. Его не было пол года, а потом привезли больного тифом. Много погибло тогда людей от этой страшной болезни. Но отчим выжил. Брат же его, Григорий, который жил с ним, ушёл в партизаны. Потом он приезжал на вороном коне, с пикой, в алтайской обуви, лисьей шапке с красной лентой, с пикой, привозил что-то в сумах. Помню, потом этой пикой рыбу кололи. На село не редко наезжали белоказаки. Забирали лошадей, провизию. У нас забрали коня и кожаный плащ. В деревне обычно начиналась стрельба, и людям приходилось прятаться. Врывались и какие-то другие вооруженные люди. Те убили моего крёстного и многих других односельчан.
Запомнилось и другое. В село вошли красные, собрали сход, было много народу. Мы, ребятишки, забирались куда повыше и слушали. Оратор говорил долго, призывал население сдавать хлеб. Это называлось развёрсткой, хлеб свозили в амбары, которых в селе было не мало. Однако собранное зерно почему-то не вывезли. Кровля там была плохая, зерно быстро промокло и загорело.
В 1919 году у нас полностью установилась Советская власть. В ту пору мне было семь лет. Осенью ребятишек стали записывать в школу. Я знал, что отчим меня не отпустит - дома работы много. Но к моему удивлению, он дал согласие. Учителем у нас был Иван Сергеевич, очень строгий, в руках всегда носил большой аршин, для непослушных. В школе не было дров, уборщица просила нас приносить по полену. Мне дома было запрещено. «Пусть учителя сами топят»,-сказал тогда отчим. Но я уносил дрова украдкой. Бумаги, учебников тоже не было. Один карандаш делили на несколько частей, затем вкладывали их в гильзы от патронов и писали. Напишем на листке, учитель проверит, и мы тут же стираем свои каракули. В том же году в село приехало много казанских татар. Говорили, что покинули они свои обжитые места из-за сильной засухи. У них мы и меняли хлеб на бумагу.
Прошло время. В 1929 году была организованна коммуна. Нас, молодёжь, собрали и организовали комсомольскую ячейку. Затем был открыт ликбез. Мы ездили по вечерам в Чегон учиться, ставили спектакли. А по ночам не редко приходилось дежурить, появились банды. Был организован штаб дружины, и на дежурство мы выходили с винтовками.
К этому времени стали ссылать зажиточных мужиков. Им разрешалось грузить своё имущество только на две подводы. То, что не вошло, свозили в коммуну и сваливали в кучу. И всю эту кучу кто-то поджег. Кулацкий скот угнали в Туманово, где организовался колхоз. Говорили: «Кто желает в колхоз- пожалуйста». Но уехала туда лишь одна семья. Потом нагрянуло начальство с целью организации скотоводческого совхоза. Сказали, кто хочет пойти в него, пусть подаст заявление. А кто нет - продавай дом и скатертью дорога. До тридцатых годов в Топольном много было крепких крестьянских дворов. Что греха таить,- говорит Изот Андреевич,- хорошо жили. Но потом началась коллективизация. Вначале раскулачивали самых зажиточных, потом и просто крепких единоличников. Большинство хороших хозяев сослали. Стало Топольное разбегаться. Остались в селе бедняки, создали колхоз, который с самого начала развалился. А потом мне не по своей воле пришлось сменить место жительства.
Ярким весенним днем, наловив рыбешки, разложили Изот с Тимохой,* двоюродным братом, костерок и завалили уху. Уж больно есть хотелось парням, все впроголодь да впроголодь. Откуда ни возьмись – люди в военной форме. Руки за спину пацанам, да обоих в каталажку. Лишь позднее узнали, что в тот день случился лесной пожар. Поиском виновных особо никто не занимался, попали в поле зрения два парня у костра, они и были признаны поджигателями. Дали по три года. – “Самое обидное, -- вздыхает Изот Андреевич, -- ухи поесть не успели. Жалко до сих пор”.
Срок отбывал в лагере неподалеку от Ачинска. Голод, холод, болезни косили людей десятками. В лагере радость – муку привезли. Сердобольная повариха шепнула, чтобы хлеб этот и в рот не брал, мука-то из протравленного зерна. После этого счет умерших пошел не десятками, сотнями.
Подошло время освобождения, вышвырнули за ворота. До станции – 35 километров. Шел, а большей частью полз почти семь суток. И улыбнулась судьба в первый раз: полумертвого парня станционная охрана, дабы не возиться с еще одним покойником, буквально затолкнули в один из вагонов уже набиравшего скорость поезда. Через несколько минут в вагоне переполох: откуда посторонний? На шум вышла женщина, сразу видно – не из простых. Была это жена всесоюзного старосты М.И Калинина. Калиниха, как называет ее Изот Андреевич, разрешила не только оставить больного в вагоне, но и распорядилась накормить его, оказать помощь. Ехала она из своей очередной командировки на лечение в Чемальский санаторий. И в Бийске его не бросили, а помогли добраться до квартиры знакомых. Домой, в Кош-Агач, попал не скоро, отлежавшись и чуточку окрепнув. Работал в колхозе, но вскоре, как не очень благонадежный, снова попал в лагерь. За что – сам толком не знает.
Странные мы, русские. Неизвестно за что дали срок, а когда за хорошую работу раньше освободили, еще и спасибо говорим. Вот уж точно: умом Россию не понять. Едва завел семью, начал привыкать к нормальной жизни – опять лагерь на самой восточной окраине страны. Особого внимания заслуживает то факт, что в любом месте, в лагере или на свободе, Изот Андреевич работал: строил, ремонтировал, прял веревки, научился столярничать. Вместе со справками об освобождении привозил благодарности, почетные грамоты, словно не очередной срок отбывал, а на ударной стройке работал.
Дома пожить почти не пришлось: началась война. И тут удача отвернулась от Изота Андреевича. В сорок втором на Воронежском фронте получил тяжелейшее ранение в голову. Долгие месяцы валялся по госпиталям. На фронт больше не отправили, но и домой не отпустили. Долгих четыре года нес службу в строительном батальоне – восстанавливали Москву. Уже и война давно закончилась, а он все, словно медный котелок, нес службу. Не плакал, не жаловался, только душа устала от долгих скитаний по чужим краям.
Последним объектом, на котором довелось работать в Москве, была дача прокурора Российской Федерации. Угодили строители высокому начальству, вот и поинтересовался, может, у кого просьбы какие будут. Изот не выдержал: была-не была! Домой, говорит, хочу…
Не обманул прокурор, отпустили Изота Ломакина домой. А что потом? А потом инвалид войны Изот Андреевич Ломакин, нахлебавшийся горького до слез, начал привыкать жить дома, а не в бараке и не в казарме. На винзаводе в Майме до сих пор помнят бондаря Ломакина, его золотые руки.
Людские судьбы. Как много в вас общего. И какие вы все разные и непростые. Рассказывает Изот Андреевич о себе, о жизни, говорит спокойно, чуточку отрешенно, словно и не с ним все это было. И лишь подрагивающие руки, перебирающие документы, невольно выдают душевную боль. Как непроста история нашего государства за последние 100 лет, отмеченных вехами революций, войн, репрессий и других великих потрясений, так непроста и судьба каждого российского мужика. Такими вот вехами для Изота Андреевича стали орденские книжки, удостоверения ударника коммунистического труда, инвалида войны, рационализатора…
Уже прощаясь, осторожно поинтересовался: а дети? А что дети, - усмехается Изот Андреевич, - не маленькие, пусть сами живут.
А глаза ясные, усмешливые, словно не девяносто за плечами, а вся жизнь впереди.
Завтра закачаю личные воспоминания Изота Андреевича Ломакина.
Сан Саныч.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 4:43 pm

продолжение от Сан Саныча

Как и обещал, продолжаю о Ломакине. Сан Саныч.
Сразу же после развала советской власти начали создаваться различные дворянские общества. Отпрыски бывших дворян, а их оказалось в нашей стране предостаточно, начали доказывать свою принадлежность к голубой крови.
Ну что ж, у нас говорят – куда крестьяне, туда и обезьяне. Я тоже решил порыться в своей родословной, но не на предмет поиска принадлежности к голубым кровям, просто интересно посмотреть в глаза родственникам, о существовании многих из которых приходиться только догадываться.
Уже не первое столетие живут в наших местах потомки переселенцев из центральных областей России. Те первые шли сюда с мечтой о сказочной стране Беловодья и, наверное, нашли её, но пожить в Беловодье спокойно не довелось. Октябрьский переворот опрокинул Россию. А люди только – только начали укореняться на этой земле. Строили церкви, школы. Родились, крестились, женились, умирали. И обо всём этом велись записи в церковных книгах. Но церквям посносили головы, священников посадили и многих уничтожили, утварь растащили, книги записей пошли на самокрутки. И остались мы, Иванами, не помнящими родства.
Мне сейчас, родственники по крови напоминают собачат одного помёта, бегают эти собаки по деревне, лают друг на друга и не знают, и даже не догадываются, что они братья и сёстры.
В своих поисках родственных связей, естественно, пришлось обращаться к бабушкам, которые ещё чудом остались живы и вот расспрашиваю бабу Варю, а она мне даёт совет:
- А ты, внучек, поговори с Изотом Андреевичем Ломакиным.
- А он что?
- Да, пожалуй, в деревне ближе него тебе по крови стариков и не осталось.
- Да ты что, бабуля, у нас сроду в роду, ни по материнской, ни по отцовской линии, Ломакиных не было.
- А ты поговори, поговори с Зотей.

Осенью 2002 года я поехал в село Топольное и нашёл деда Ломакина. Да действительно, он урождённый Филиппов, фамилия Ломакин для него чужая. Моя бабушка Аксинья \в девичестве Филиппова\ и приходился он ей двоюродным братом. Ломакиным он стал по фамилии отчима и отчество ему записал тоже отчим. Родного отца звали Калистрат.
Анфим Епифанович \мой прадед\ был старшим из братьев, а Калистрат младшим. Мать Изота Андреевича звали Анна Ларионовна и была она Огнёва, Солонешенских Огнёвых. Хорошо помнит Изот Андреевич своего деда по матери, Огнёва Лариона. И очень сокрушается о его судьбе. Говорит, что это был человек с золотыми руками, всем помогал в строительстве, а потому жил в достатке. В Солонешном за Ануем построил себе двухэтажный дом. Дом – красавец. От окладников до конька срубленный самим. В 30 – х годах этот дом, естественно, отобрали и не сослали его, вероятно, потому, что его сын Ефим был убит Карокурумцами.
Когда Ларион был раскулачен и уже старенький, то его привезли в Топольное к дочери Анне Ларионовне. Но отчим Изота, не пустил тестя жить в избу и он обитался какое – то время в бане, потом этого деда перевезли в Солонешное к другой дочери, где зять тоже не запустил его и тоже поселил в баню, где он и умер.
Я пишу об этом подробно потому, что это фантастика, я сам давно уже дед и, оказывается, имею живого деда, хотя и двоюродного. Было непривычно и даже странно слышать, как он говорит «дядя Елфим» или «тётя Таня». Для него это дядя и тётя, а для меня седая древность. Что касается Епифана Филиппова, \ это уже мой пра пра дед\, то Изот Андреевич его не помнит, а вот его жену Настасью помнит хорошо. Последние годы она жила, у сыновей то у Герасима, то у Филимона и умерла ещё до их ссылки.
Филипповы-основатели одного из старейших сёл района - Топольного. К их роду принадлежит и Ломакин - Филиппов. Хлебнуть горького ему довелось сполна. Рано стал сиротой. Ну и давно известно, что не дай нам Бог жить в эпохи великих перемен. А перемены эти «великие» все пришлись на жизнь Изота Андреевича.
Глядя на меня внимательным усмешливым взглядом, он тихим голосом рассказывал о своей жизни.

«Человек жив памятью. Памятью в нем самом. И как бывает больно, если человек уходит из жизни, завещав и недвижимость, и вещи, но не позаботившись о наследии самого ценного у себя — памяти. Он уносит ее с собой, не оставив потомкам, хотя бы самым близким, ни воспоминаний, ни аудиозаписей о пережитом и увиденном. А ведь каждая человеческая судьба уникальна, несет на себе отпечаток времени и обстоятельств».


Родился Зотя в январе 1912 года, в крестьянской семье. В 1914 году родной отец был взят на войну, и пропал, ни слуху ни духу, через год в деревню вернулся покалеченный его сослуживец из Туманово. Он рассказал, что был с Калистратом вместе в германском плену. Долго голодали. А потом, случайно, досталось на двоих ведро варёной брюквы, Калистрат переел её и умер.

***

«Через два года после гибели отца мать приняла в мужья Ломакина Андрея Савельевича, мне тогда было четыре года. С тех пор закончилось моё детство. Сперва я жил с бабушкой Настей, отцовой матерью. Мужчин видел редко и сильно боялся материного примака, жался к бабушке, не хотел называть его тятей. Вскоре бабушку примак выжил из дома, она ушла к сыну, Герасиму. Вместо бабушки отчим привёл свою мать Кучичиху, такое ихнее было прозвище. Пришёл к нам жить и его старший брат Григорий Савельевич. Они взялись меня воспитывать, дрессировать. Когда моя мама уходила по делам, Кучичиха начинала рассказывать страшные сказки про чертей и покойников, которые по ночам выходят с могилок, бродят по деревне и ловят детей. Они прячутся в банях, амбарах, сенях превращаются в страшилища с длинными зубами и хвостами. Бывало, когда я выходил на улицу, Кучичиха выворачивала шубу и пряталась в сенях, когда возвращался, она по дурному орала, я пугался и плакал, тогда она меня била, чем попало, чтобы замолчал. При этом приговаривала: «Воров бьют, плакать не дают». Я прятался на полати, а она приказывала, чтобы об этом ни маме, ни родной бабушке не рассказывал, я и молчал. Отчим настоял, чтобы меня записали на его отчество и фамилию, но тятей я его не хотел звать.
Как – то забрели к нам в деревню чужаки. Их подрядили поработать у нас на сенокосе. Ко мне эти дядьки относились хорошо. Увидел у них на ремнях сумки, в которых они хранили спички, шило, иголки, удочки. За поясом нож. Вот такому чужаку я сказал, что сошьёшь мне сумку – буду звать тебя тятей. Он сшил, я так и звал его батей, пока они не ушли.
Кучичиха пугала меня специально ей очень хотелось сжить меня со свету и ей это начало удаваться. Я стал пугливым, страшно боялся по ночам, признаться, я и сейчас боюсь один ходить в баню. Помогал ей издеваться и старший брат отчима. Закрывает дверь на крючок, вытаскивает нож из – за пояса и начинает гонять меня по избе, пока не упаду. Тогда он берёт меня за горло, ставит в передний угол и с силой втыкает нож в лавку на которой я стою. Этот след от ножа мать потом залила воском, но дыру всё равно было видно. Я уже подрос, но всё равно, как подойду к лавке и увижу этот страшный след, меня снова начинает трясти. Они своего добились, я сильно заболел и меня отвезли к родной бабушке. Бабуля лечила меня травами, молитвами, отливала. Но, всё равно с тех пор я стал, как заяц. У бабушки прожил всё лето, вернее проболел. Домой возвращаться боялся, но мать меня забрала.
Мне уже шёл пятый годик и заставили меня прясть изгребья и я прял днями напролёт. Как – то ушёл к Даниловым на посиделки там Васька, мой ровесник, тоже прял на самопряхе. Засиделся, уже стало темно, они жили не далеко от могилок и я пошёл огородами, чтобы подальше от могилок и на меня напала собака искусала и перепугала. Я тогда ещё больше заболел и работать уже не мог, меня снова отвезли к бабушке и снова начали лечить от испуга травами. Как сейчас помню, рано утром, ещё затемно, повезла меня баба Настя в лес, расколола там осину на корню и на заре с молитвой протаскивали меня сквозь расщеп. Не знаю что помогло, но совсем не сдурел. Чуть поправился - привезли обратно. Снова посадили за пряжу. Пряли мы с бабкой Кучичихой и та снова рассказывала страшные сказки, при этом зорко следила, чтобы я ни минуты не сидел без дела.
Заниматься приходилось не одной пряжей. Полол картошку, грядки, под таскивал дрова, складывал в поленницу, подметал полы, мыл посуду. Одним словом, делал всё, что было по силам пятилетнему ребёнку, а порой и сверх сил. Чтобы поиграть, не имел понятия. Игрушек никаких.
Прошла зима, подкатило весеннее время. Снова посадка огородов. Брат отчима женился, привёл жену, тоже в наш дом. Её звали Бесонова Авдотья, с верхней Щебеты. Мне стало не легче, а ещё хуже. Бывало, везём воз сена она орёт, что конём управлять не могу. Сунет то граблями, то за ухо потянет и всё обзывала – буржуй, кулак, мы на тебя работаем. А я совершенно не понимал кто такой буржуй или кулак, думал какой – то чёрт, про которых мне Кучичиха рассказывала.
Они потом от нас отделились, им поставили хату, отдали корову, коня, выделили овец, свиней – всего помаленьку. У нас, как я помню, было десять лошадей, так же коров, овец, которые толком не водились – часто волки задирали.
Подошла осень. Отчим свил кнут из конопли, будешь, говорит, пасти коров, посадил меня позади себя на лошадь и погнали коров в Оскоту. Догнали до заимки Кобылки, это их прозвище, а фамилию не помню. Отчим меня ссадил и сказал, паси, а как пасти я не понимал. В семье у Кобылки были ребятишки Афонька и Петька мои ровесники, тоже лет по шесть. Они играли и втянули меня в игру. Уже вечер, я побежал домой. По дороге смотрю отчим гонит через гору, из Климова лога коров. Я обрадовался бегу к нему, кричу – батя, я здесь. Он подождал, слез с коня, взял у меня кнут, зажал между ног голову и начал пороть. Порол, порол потом кулаком ударил по голове и я полетел в какую – то черноту. Очнулся ночью, подняться не могу, кругом трава, портки к заду присохли, голова болит, левый глаз закрылся. Кое – как поднялся, куда идти не знаю, темно - страшно испугался, закричал, но ещё пуще испугался, что услышит какой – нибудь леший. Замолчал и побрёл не знамо куда. Наконец, под ногами оказалась тропинка и впереди что – то катится маленькое белое, я пошёл за ним, потом побежал быстрее оно убегает, боюсь, как бы не отстать. Но сил нет, пришлось сесть на землю. Оно тоже остановилось. Отдохнул, поднялся, снова побрёл, а пушистый колобок всё катится, так я прибежал к Касьянову мосту и здесь сообразил, где нахожусь. Уже медленнее пошёл до дому. У ворот белый колобок исчез. Что это было – не знаю, а было, как сейчас вижу.
В дом я не пошёл. У нас отелилась корова, в избушке был телок, я прижался к его тёплому боку и уснул. Утром пришла мать поить телка. На мои рассказы горько повздыхала, вытерла свои и мои слёзы и послала в дом завтракать. Как позавтракал, так сразу же снова послали пасти коров.
От отчима я ни когда не слышал доброго слова – лодырь, буржуй, лентяй, кулак, щенок. Тёплой одежды мне не делали, обуток тоже, их тогда звали чирики. Кожу сам я тогда ещё выделывать не умел. Вместо куртки носил пониток из полотна своего тканья, похожего на мешковину. По верх понитка бабушкину старую шубёнку, вся в заплатках и дедушкину шапку, верх суконный оторочка бобровая, так говорили, меха всё равно не видно, вся облезла. Я её потом утопил, когда тонул.
А сам батя, в новых валенках, подшитых не терпел. Ватные брюки, военный офицерский китель, всё говорил - снял с убитого. Сверху тулуп чернёный, моего родного отца, шапка папаха, называл – чапаевка, а сам служил у Колчака фельдфебелем. Часто вспоминал, что красные не расстреляли, когда взяли в плен потому, что тогда заболел тифом и его отпустили домой. Я помню, как его привёз на санях Ларион Зырянов. Он был чуть живой и потом ещё долго болел.
Самая тяжелая работа для меня зимой это езда за сеном. Батя запряжет десять лошадей, меня на задних санях верёвкой привяжет, чтобы не потерять. В руки даст палку, погонять лошадей. Сперва дал кнут плетёный кожаный, но его затянуло под полоз и вырвало из руки. Кое – как на обратном пути нашли. Наше сено было в Лученом логу, пока приедем, я как кочерыжка околею. Он меня на воз, кинет пласт, меня придавит – вылезти не могу, в этой работе толку от меня не много, он матерится. Но дома меня не оставлял, всегда с собой таскал. Его брат мало нам помогал, хотя и жили у нас, больше ходил по найму. Тот никогда не хвастался, где воевал у белых или у красных. Гордился вороной кобылой и часто говорил – я её завоевал. Хорошо помню, как он приехал на ней с пикой самоделкой, в алтайских тисах шапка из лисьих лап, алтайская шуба белая новенькая, в тороках перемётная сумка расшитая разными узорами. Он хвастал мужикам завоёванным добром но носить не носил, наверное, боялся, как бы алтайцы про него плохо не подумали. А пикой, что он привёз мы потом кололи рыбу. Когда подрос, я ей много порыбачил. По осени, когда появляются от морозов на реке забережники, по ночам ходили лучить. Как стемнеет, накладываешь в плетённую из проволоки корзину просмолённых щепок, подвешиваешь эту корзину на длинную палку и поджигаешь. Получается своеобразный факел. Смольё горит ярко, а рыба на ночь подходит на мелководье. Вот той пикой и кололи её. Бредёшь по речке вверх по течению, вода, как хрусталь. Набредаешь на стаю хариусов, выбираешь самого крупного и бьёшь пикой. Стайка отскакивает выше по течению и не далеко снова останавливается. Подходишь к ней и снова выбираешь крупного. Бывало, удавалось добыть и тайменя. Это, пожалуй, самые светлые воспоминания из того времени.
Отчим и его брат были сволочными людьми, вернее это были нелюди и жизнь моя с ними была беспросветная. Был у них ещё младший брат Петро он единственный, кто относился ко мне хорошо, Пётр Савельевич потом погиб на фронте в Отечественную.
Немного помню, как у нас в Топольном проходила революция, как во время боёв сидели в подпольях, погребах. Однажды после стрельбы я вылез, вижу по улице скачет всадник, за ним двое. Вдруг выстрел, передний упал. Я обратно нырнул в погреб, когда всё утихомирилось, мы вылезли посмотреть. Убитый наш деревенский, я не знаю красный он был или белый, его оружие и коня забрали а самого бросили прямо на дороге. Когда подошли к нему, около ходила свинья и уже успела отъесть убитому ухо.
Потом ещё часто видел убитых. Вскоре привезли моего брата двоюродного Филиппова Сидора Епифановича и брата троюродного Филиппова Иллариона Фепеновича. Их расстреляли карокурумцы. В те дни был объявлен запрет на выезд из села, но у Сидора не пришли коровы с выпасов и он, с Илларионом, поехал их искать. Когда ехали по крутому косогору, то из - за горы внизу вывернул разъезд и им приказали спускаться. Убегать было бесполезно. Когда спустились, их вывели на открытую поляну и расстреляли. Всё это видел Тумановский парнишка, он позднее об этом и рассказал дяде Елфиму.
Когда устанавливали в Топольном Советскую власть, начались частые собрания и митинги. Нам, ребятишкам не запрещали быть на них. Помню собрание проходило в мангазее. Оратор держал в руках шапку с красной лентой, размахивал ей и громко говорил, иногда начинал кричать. Не помню о чём, но помню, что мне очень понравилось, как он призывал чтобы дети шли учиться в школу. Я назавтра привязал к шапке красную тряпку, взобрался на столб и повторял его речь, а ребятишки шлёпали в ладоши. Тогда же с нашего краю мы пошли записываться в школу. Я, Максимов, Васька Данилов, Архипка Телегин. Нас записали, кроме Телегина, ему не хватило годов. Архипка плакал всю обратную дорогу.
У Телегиных семья была большая. Девятнадцать родных детей. Ещё был жив дед Орхим. Старшие дети были женаты и у них тоже были ребятишки. Вся семья переваливала за тридцать человек. Ребетня садились за низкий стол, на низкую скамейку, взрослые за длинный высокий стол. Я всё завидовал низкому столу, думал за ним очень удобно кушать.

***
Начался учебный год, мы пошли в школу первыми, при Советской власти. Учителем у нас был Иван Сергеевич, он вёл сразу два класса первый и второй, а вечерами учил грамоте взрослых. Всегда ходил с толстой линейкой, как кто провинится, только линейка сощёлкает, но такое случалось редко. Школьной формы, конечно не было, кто в чем. Одёжка самотканая. Карандашей и бумаги не было. Если удавалось где – то достать карандаш, то его делили на несколько частей заправляли в гильзы и писали. Если удастся достать какой – нибудь обёрточной бумаги, в магазинах дадут по клочку, у каждого резинка из подошвы старого галоша. Напишем, учитель проверит, скажет стирай, сотрём и снова задачки решаем, на том же клочке бумаги.
Наступили холода, учитель просит учеников, кто сможет, приносите по одному полену дров. Школьников было много и кое – как приносили на одну топку. Мне батя не давал, так я старался встать раньше, пока он спит, схвачу полено из старой поленницы, спрячу его подальше по дороге а потом иду в школу, забираю это полено и бегом. А почему из старой поленницы, так эти дрова готовил ещё мой родной отец. Отчим заметил, что поленья исчезают и надрал меня. У нас, говорит, обучение бесплатное, мы отоплять не обязаны.
Не много позднее нам выдали буквари, страниц на двадцать, не больше. Я его быстро весь выучил наизусть. Даже сейчас, мне уже девяносто, но кое – что помню. Например: тень – тень потетень, села галка на плетень, просидела целый день. На печи калачи, как огонь горячи, пришёл мальчик, ожег пальчик. Побежал на базар, ни кому не сказал. Ну и много ещё чего.
Начались морозы. Я в своём понитке приду в школу, уборщицы ещё нет, печка не топится, холодина. Тогда простудился, и заболел. Не много не дотянул до нового года. Букварь наизусть изучил, таблицу умножения тоже, даже десятичные дроби начал изучать. Проболел я месяц, больше меня батя не пустил. Хватит, говорит дурака валять, надо работать. Возьмут, в солдаты, письмо знаешь как написать и ладно, крестьянину грамота не нужна. Так у меня и осталось пол класса образования.
На следующий год зимовал на заимке. Надо было ходить за скотом. Подвозить к пригонам сено, раздавать корм, доить коров. Работы не в проворот а я один, да ещё и годов маловато. Подошла весна. Мы с отчимом вспахали свою десятину, он уехал, а мне приказал заборонить вспаханное. Полоса была за рекой. Я уже заканчивал боронить, смотрю, на той стороне овцы несутся с горы а за ними волк. Я бросил лошадей и побежал на выручку. Как раз было половодье. Переход через речку в одну жердь, я поспешил и сорвался на самой средине. Летом здесь бежит ручей а сейчас, в половодье под уклон нёсся мутный поток. Меня затянуло под кусты, я из последних сил вцепился в ветви тальника, думаю, всё, конец и даже было желание утонуть, На той стороне работал Васька Данилов, он мне ровесник, только был рослый, сильный. Он меня и вытащил на островок, сам побежал ловить шапку. Я побрёл через протоку, но меня течение снова сбило с ног, Васька опять подоспел и вытащил меня на берег, притащил домой. Отец меня пороть, почему, говорит, лошадей бросил с боронами, почему не доглядел овечек. Моя обязанность была боронить и одновременно на гору смотреть за овцами. Волк овцу задрал, лошадь чуть на боронах не закололась, я чуть не утоп, кабы не Васька я уже бы отмучился.
Летом на заимке у нас паскотин не было, скот надо было пасти. Мне шёл девятый год. Однажды вечером приехали батя с матерью с покоса. Сильно разразилась гроза дождь и я не успел найти телят, небо затянуто тучами, стало темно, хоть глаз коли. Батя задал мне снова трёпку, сказал, не найдёшь не приходи домой. Ливень, гроза, темно. Я хожу в горах и найти не могу, так пробродил всю ночь. Нашёл только поздно утром, мне опять порка.
Начался покос, а тут ещё у Григория, батиного брата, родился ребёнок - их избушка рядом. Ребёнка на целый день приносили водиться, и за ихним скотом тоже ходи, паси. Ни днём не ночью отдыха не было.
Это уже летом было. В воскресенье мы с Васькой пошли в лог за ревнем, нашли сорочье гнездо в вершине лога. Там густые заросли. Видимо потревожили медведицу. Она встала на задние лапы и как рявкнет, а на лиственнице оказались два медвежонка метрах в пяти. Васька как заорёт и бежать под гору, я врезал за ним и тоже орать, но у меня, почему – то, так громко, как у него не получилось. Его сразу услыхали, а меня плохо было слышно. Пока взрослые поймали лошадей, взяли ружья, поехали а медведей уже след простыл.
На зиму мы выехали в Топольное. Я этого очень ждал, надоело жить в логу, где и поговорить не с кем, кроме скота, да иногда отчим приезжал, но с ним какой разговор. Да и в школу сильно хотелось. Но в школу меня всё равно не пустили. Наступили морозы, подошло время молотить хлеб. Молотили конями в риге, сушили снопы, поливали ток, делали лёд. На лёд настилали снопы топтали конями. Бывало, запоют первые петухи, встаем запрягаем лошадей за снопами. Ещё темно уже приедем с возами, день молотим, веем на ветру лопатой, веялки своей не было, батраков не держали, работали одни с батей. Я уже на ровне со взрослыми справлялся с большими делами. Лошадей запрягал сам, только не мог затянуть супонь, батя затягивал. Бывало в полночь меня разбудит - иди лошадей напои, задай овёс в колоду, а сам отдыхает.
Пришла весна. Забот прибавилось. Рано утром нужно нарубить сечки из соломы, натаскать воды и перемешать с мукой. Пахать, правда, сам батя пахал, я ещё слабоват был ходить за плугом, ездил в ездоках. По утрам так хотелось спать. Частенько попадало бичём по спине, сон, как рукой снимало. После сева, по всходам, хлеб полоть. Тут уж мне ни кто не помогал. После троицы подходила вспашка паров. Моя забота вечером отводить лошадей на пастбище, там путать. Утром за ними ещё до зари, чтобы пахать по холодку. В воскресенье батя обязательно уходит гулять, вся домашняя работа ложится на мои плечи. А тут, смотри, покос подскочил. Отец с матерью выезжают на неделю на покос и я с ними, вечером они остаются ночевать, а я еду управляться домой. Нужно подоить коров, сдать молоко, напоить телят. Утром так же подоить десять коров, причём спать некогда, печь топить, выпекать хлеб, правда, не каждый день, но в неделю два раза выпекали. Иногда напеку блинов. Соберёшь в сумы перемётные, едешь на покос. Там отдыхать тоже не было времени. Специально для меня сделана маленькая коса. Косишь отдельно чтобы не путаться под ногами. Потом лошадей поить, за водой ходить – это моё дело. После обеда, как правило, ложились отдохнуть на часок. Тут – то и я отдохну, высплюсь.
Когда мне исполнилось десять лет, тогда уже мать ездила домой управляться, а мы мужчины, работали в поле. Так постепенно годы шли я подрастал.
В 22, 23 годах народ из Топольного начал разбегаться кто куда, и в Степное, и Чегон, и Коргон, Талицу, Ойрот - туру, Бийск и другие места. Всё думали, что где – то жить полегче. В Топольном из семисот дворов и половины не осталось. И отчим задумал переселиться в Коювату. Два года перевозили дом, дворы, амбары, пригоны. Конечно, в зимний период времени - летом некогда. В одну такую поездку, уже в распутицу, наложили воза, на Ануе в это время шла наледь, по брюху лошадям. По среди Ануя возы зацепились один за другого, лошади сбились в кучу, я ехал на задней и не мог справиться. Отец уехал уже далеко вперёд. Наледь хлещет через возы. Он вернулся, выпряг свою лошадь, сел верхом и начал выводить лошадей из воды. Подъезжает ко мне, как палач, кулаком сбивает меня с воза в воду, там меня затирает шугой, я ни как не могу выбраться, а ниже большая полынья. Кое – как отплыл в сторону, чтобы не задёрнуло в полынью, с трудом выбрался из воды. Отчим не остановился, угнал лошадей и скрылся. Я весь мокрый, не пойму, как выбрался, толком не соображаю, но побежал догонять, а до дома двенадцать вёрст. Бежал бегом, но возы не догнал. Сейчас, вспоминая всё это поражаюсь человеческой живучести. В ту пору мне шёл только двенадцатый годок.

***
Со строительством было закончено, работы стало меньше, с посевом управились, позади и покос. В сентябре поехали с отчимом на орешню, шишки бить. На четырёх вьючных лошадях. День побили, ночью у костра шелушили шишки и орех засыпали в мешки. Под утро чуть вздремнули. На второй день стали бить. Он сам лезет на кедры, я собираю в кучи шишки. Рядом была россыпь из здоровенных валунов, там рясная смородина, рядом глубокий провал. Я начал подгибать ветки да есть. Он молча подошёл сзади и столкнул. Меня заклинило между камней, вниз головой, ничем пошевелить не могу, не могу даже крикнуть, только думаю, всё - смерть. Не помню как, но выбрался. А вокруг уже темно. Долго лежал на плите, приходил в себя. Замёрз, зуб на зуб не попадает. От стана не далеко, в темноте горит костёр. Здесь сидел отец с Нюркой, Митьки Косьяныча дочкой. Её муж Антип увез мешки с орехами домой она осталась шелушить шишки. Женщина была ходовая. Когда Антип был в армии к ней холостые ребята ходили обучаться. Она сидела с отцом у костра, я стал прислушиваться к разговору. Отец говорит, что есть счастливые мужики у которых бабы умирают. Моя бы сдохла, щенок вот околел, завтра повезу ей подарок. Я оцепенел, помаленьку отполз и пошёл к коню. У нас Игренька был, смирённый конь. Я его распутал, влез на него, лёг и стал согреваться на спине. Когда они уснули я пришёл к костру, завернулся в свои рехмошки и тоже уснул. Утром, они ещё спали, начал тереть шишки. Никакого виду не подал о том, что слышал. Приехали домой я всё рассказал матери. Она говорит, молчи, ни кому ни слова. Я и молчал.
***
В 25 году родители вздумали взять девочку в дочери, Юлю Фирсовну из большой семьи. У них мать померла. Отец Данилов Фирсей решил её отдать. Мне тогда стало легче жить, мы с ней сдружились. Я повзрослел, стало хватать сил справляться со всей домашней работой. Ловчее стал уворачиваться от оплеух отчима. Он себя особо ни чем не затруднял. Хлеба много не сеяли - две три десятины, осенью хлеб обмолотили весь. Сено я возил один на трёх лошадях, дрова тоже один. Осенью сучьев насобираю, снег выпадет вывезу.
Как – то осенью ходил на хоря капкан ставил. Пешком, за речку Куеваду. Обратно иду, реку спрудило и зашугало, вроде бы замёрзло. На той стороне тальник. Я стал переходить и перед самым берегом лёд провалился, я сначала повис на руках, глубоко, дна не достаю. А течение быстрое, меня под лёд тянет. Потом под руками лёд обломился, я ушёл на дно с головой. Ладно подо льдом оказался таловый куст, одной рукой поймался за него. Хорошо не выпустил с рук топор им начал ломать лёд и подтягиваться за куст к берегу, но куст оборвался, и меня задёрнуло под лёд. На моё счастье, через несколько метров началась отмель, я встал на ноги и спиной выдавил лёд. Так и выбрался. День субботний, баня была натоплена, обсушился, помылся, ни кому об этом случае не рассказал. Мать меня ни когда не спрашивала, где был, чего делал.
Время шло, становился юношей. Ровесники хорошо одевалась, ходили на вечёрки. Мне ходить не в чем. Праздничной одежды нет, но я всё равно ходил к тем девчатам, у которых тоже одеть нечего.
Эх, было нечего надеть, стало некуда ходить!
Так жили до 29 года. Потом меня и моего дружка Андрея Денисова приняли в комсомол. У нас организовалась коммуна. Согнали весь скот в Степное в одно место, кулаков выслали. В коммуне мы с Андреем подвозили корм, сено, солому. Взяли по пять лошадей, кое – как справлялись, но работа стала не такой каторжной, как дома, появилась возможность и отлынивать. Да толком никто и не работал, а больше делали вид. Мы так были рады, что у нас коммуна. То что дела в ней идут плохо было всем наплевать, да и нам с Андреем тоже. Вечерами нас начали учить. Организовали клуб, пошли гуляния и пляски под гармошку, стали ставить спектакли. Жизнь пошла весёлая. Я себе выделал овчины, почернил и сшили мне тулупчик. Правда. выделка хорошей не удалась, на морозе становилась комом. Шапку купили хромовую, называлась финка.
Как – то утром приезжаем с сеном, скота во дворах нет, весь разогнали по домам. А кулацких коров угнали в Туманово. И то сено, что мы навозили повезли в Туманово. Прихватили туда и нашу Бурёнку, но она на второй день сбежала из коммуны.
После коммуны у нас в Степном организовался совхоз. Батя туда не пошёл, а я подал заявление, меня приняли и стал работать по хозяйству на лошадях. Отцу предъявили ультиматум или иди в совхоз или продавай дом. В совхоз он не пошёл, решили продаваться. Меня вызвал секретарь комсомольской ячейки Влас Медведев, оставайся, говорит, в совхозе они пусть едут, но я побоялся жить один, ни где не бывал, молод. Поехал с отцом. Дом продали за 925 рублей, тогда меня впервые одели по человечески. Купили костюм хороший, хромовые сапоги, плащ и гармонь однорядку. Запрягли четыре телеги, сложили пожитки, погнали скот, прихватили пять ящиков водки, так как там водки не было /это Онгудайский аймак, деревня Каракол\.
Хату сразу купить не попалось. А потом, видимо, не на што стало, потому что батя отдался пьянке. Меня тоже с гармошкой стали приглашать кое – куда, правда играть не умел, но игроки находились. Одет я был не плохо и девчата стали смотреть на меня, как на доброго. Дело у нас пошло, батя гуляет, я тоже ни чего не делаю, день сплю, ночь гуляем. С гулянками лето прошло, осенью поехали в колхоз зарабатывать хлеб. На лошадях клади класть, девять возов в колхоз один себе. Хлеба заработали, хватило бы на год. Батя пропился, денег не стало, он задумал опять кочевать, только бы не жить на месте. Я устроился работать плотником, новую школу строить, но меня опять сорвали с работы. Рогатый скот продали, овец тоже, осталось три лошади. Наложили три воза и поехали в Топольное, в Щебету. У отца в Щебете два брата, Григорий и Петрован. Купили избушку, в колхоз не пошли. Нас обложили по твёрдому. Лошадей всех забрали, оставили одну. Вкачестве налога обязали нас тридцать кубов свалить и вывезти в совхоз. Отец с корня валил, я вывозил, пока лошадёнка не обессилела. Но лес всё – таки вывезли. Тогда нашу семью обложили денежным налогом, платить не чем, отчим пошёл в сельсовет, отказываться от хозяйства. Я, говорит, был у них в работниках. Ему дали удостоверение, пришел домой, молча собрал торбочку, забрал последнюю лошадь и уехал в Бийск. Там, как нам передали, лошадь продал и ушёл куда – то на заработки. Нас оставил - мать, меня и Юлю, которой нужно было ходить в школу в первый класс. У нас ни куска хлеба, ни картошки. Я оказался главой семьи и поэтому меня сельский совет ни куда не отпускает – налог не уплачен и платить нечем, и жить нечем. Это был 1931 год.
Сходил в Чёрный Ануй, последние мамины тряпки обменял на ячмень. Слава Богу, была весна, можно было лазить на гору за слезуном. Ячмень толкли в ступке и варили вместе со слезуном и ещё какой – то травы мать добавляла. Но на этом долго не протянешь и я решил рыбалкой заняться. С двоюродным братом Тимохой пошли на речку Оскоту, в одном месте перепрудили, несколько рыбёшек добыли, разложили костерок, стали варить уху. Расположились на островке в две сотки. Трава загорелась, ну и что пусть горит, всё равно кругом вода. Скоро огонь погас, только наш костер да кое - где кочки дымятся. Подъезжает лесник степнинского сельсовета.
- Вы что делаете!
- Рыбачим.
- Всё время здесь рыбачите?
- Нет, в первый раз.
- Идёмте в сельсовет.
В эти дни грела гора Орешная, народ гнали на пожар. Я, говорит, их поймал у речки Оскота, поджигали траву, значит большой пожар был совершен ими. Здесь же составили материал, специально из Солонешного выехал народный суд и нас показательно судили. Судья требовал чуть не расстрелять. Мы уверяли, что ни в чём не виноваты, но нас не слушали и по 175 статье присудили – мне три года лишения свободы, а Тимохе два, как малолетке.
В тот же день отправили в Солонешное оттуда этапом в Бийск. Шли пять дней. Питание дома было никакое, в пути до Бийска я совсем ослаб. В тюрьме не держали – сразу в работу на кирпичный завод. Сперва поставили в карьер. Раньше тачки не катал, а тут пришлось. Неделю выполнял норму, потом сил не стало, с пустой тачкой не могу справляться. Урезали паёк. Он был 600 граммов овсяного хлеба с мякиной, а тут стали давать по 300 граммов. Баланды на десять человек бачёк, в нём несколько кукурузин плавает, которые трудно ложкой поймать. Как их десять в бачёк запустят, тот только пляшет. Каши тоже на десять человек - ровно по одной ложке доставалось. Если ложка мала, то дела совсем плохи. Хлеб резали и развешивали на деревянных коромысловых весах, коромысло и два спичечных коробка. Потом один отворачивается, старшой десятки накладывает руку на пайку и кричит: - Кому? Отвернувшийся называет номер \фамилий друг друга не знали, только номера\. Каждый свой номер обязан помнить. И этот овсяный комочек вместе с мякиной получаешь три раза в день.
Я дошёл и меня перевели в прессовую, отвозить кирпич на тачке, но и там не справился. Послали к лепкому, так назывался тюремный врач. Он смерил температуру, оказалась понижена, на день дал освобождение от работы.
А Тимка сидел с малолетками. Их несколько человек закрывают в амбар и они там шелушили кукурузу. Мы с Тимохой договорились, чтобы я залез под амбар и снизу прокопал дырку в щели между половицами. Нашёл ржавый гвоздь и мне это удалось. Не много кукурузы принёс товарищам, с которыми работал. Они меня с обеда отпустили и я снова нырнул под амбар. Но кто - то заметил, поймали с поличным и посадили в карцер на двенадцать суток строгого. Сто граммов хлеба в день и стакан холодной воды. Конура два на два. Набили нас туда двенадцать человек, ни сидений, ни кроватей. Ложились посменно. Шестеро лежат валетом, шестеро стоят - сесть не куда. Карцер пристроен к пожарке, стена каменная, горячая. Да и от солнца жара, пол от пота мокрый. Через неделю я свалился. Пришёл врач, троих, доходяг как я, выбросили. Таких в бригаду уже не ставили. Нас дохляков собрали на разные работы, где кирпичи развалятся, где подмести, подгрести.
Жизнь была невыносимая и я задумал побег, всё равно три года не выдержу. А как это сделать сам не знаю. Брата Тимоху, когда меня посадили в карцер, выдали, что он мне содействовал. Его отправили в Томскую исправительную колонию для малолеток и я его потерял. И тут меня нашёл провокатор. Он толкует:
- Хочешь вырваться отсюда?
- Это возможно?
- Возможно, я тоже хочу бежать. В углу, у горы есть лаз, там будет дежурить брат. Я с ним договорился. А в городе у меня живёт сестра, она нас накормит, хлеба даст и мы уйдём. Согласен?
- Согласен.
- После проверки подходи в крайний сарай, там буду ждать.
Я так и сделал. После проверки скрылся в уборной. Барак закрыли на замок. Пробрался к крайнему сараю, там один по одному ещё трое подошли.
- Он нас не продаст?
- Нет.
Я молчу, смотрим, подходит организатор.
- Идите на средину сарая, сейчас пойду к брату, договорюсь, как удобнее, по одному или всем сразу.
Только он ушёл, смотрим, с другого конца сарая охрана с фонарями и собаки.
- Стой. Ни с места!
Я забрался на кирпичи, слышу крик.
- Одного нет!
Меня заметили.
- Вот он!
Я метнулся в проём щита. Выстрел, обожгло пулей волос. Сваливаюсь вниз, под нижнюю полку кирпичей втиснулся. Собаки не могли пролезть. Я затаился. Побегали не нашли.
- Ушёл, где – то спрятался.
И так я остался. Стало светать. Пробрался в уборную и встал на утреннюю проверку, ни кто не заметил, что был в "бегах".

***
Дней через десять выстраивают весь лагерь набирают этап, нас доходяг и человек тридцать подходящих мужиков. Они работали в Боровлянке на лесоповале. Среди них наших деревенских трое - Денисов Аксентий, Ермолов Фёдор, Черновольцев Ларион. Привезли нас в Бердск от туда этапом погнали в Ачинский район на полевые работы. Тех что покрепче поставили на заготовку сена. Сюда попали Денисов и Черновольцев. Ермолова назначили бригадиром. Вольнонаёмных - ни одного. Поселили нас в пустых скотных дворах, прямо в навоз. Крыша соломенная, одежда дырявая, обуви никакой, постельных принадлежностей тоже. Хлеба дали по 800 граммов ржаного. Мы как поели так открылся кровавый понос. Меня повариха позвала и говорит, что я сильно похож на её брата. Я тебя попрошу не ешь хлеб, он протравлен, остался от посевной. Я воздержался, но без хлеба совсем тяжело. Заключенные стали умирать каждый день по десять пятнадцать человек, а то и больше. Во двор заезжают брички, покойников из навоза поднимают и кладут на телегу, как дрова, поперёк и отвозят в овраги там скидывают и присыпают землёй. Вешние воды разнесли потом их косточки и ни памяти, ни могилки не осталось.
Можно бы бежать, конвоя ни какого, но не было и сил. Я ходил как тень. Пока были силы где – нибудь гнездо воробьиное разорю и съем птенцов, то мышат в соломе найду, то лягушку в болоте. Как – то вечером с Денисовым и Черновольцевым решили всё - таки уйти, дождались темноты и побрели. Добрались до первой деревни, в семи километрах от лагеря. Спрятались в кусты дневать. Утром я пошёл в деревню побираться. Ни кто ни чего не даёт, насобирал соли да выпросил спичек. Зашёл в крайнюю хату – на замке. От кустов перелез в огород нарвал луку, выкопал несколько картошин, штук пять мелких сразу же съел сырыми, обратно не могу вылезти, нет сил и огород загорожен боярышными кустами. Изорвал последнюю одёжку, но кое – как выбрался. День продневали, вечером пошли, на следующий день снова остановились вблизи у дороги. Развели костерок, по нему нас и обнаружили.
Из деревни пришли трое мужиков с берданкой и забрали в сельсовет. Мы, конечно, сознались кто такие. Ночью Денисов попросился до ветру и ушёл. Нас охранял один человек и тот без оружия. Денисов тогда добрался до дома и пришёл в милицию. Я, говорит, сбежал из лагеря. Не хочу там умирать. Его оставили при милиции работать конюхом, .до отбывать срок. Нас же с Черновольцевым пригнали обратно. Его отправили на полеводство, меня оставили при лагере и даже не спросили – почему бежали. Потом собрали оставшихся в живых доходяг и повезли в Новосибирск - в тюрьму. Этап туда не приняли, говорят, что тут и своих таких хватает. Нас семерых повезли обратно. В зону приехали врачи, построили весь лагерь, стали осматривать. Которых ещё можно подлечить направляли в больницу, каких нельзя, изолировали и закрыли в амбар, под замок. В эту партию попал и я. Меня даже смотреть не стали. Закрыли нас три десятка человек. Первая ночь прошла, шестеро кончились, подъехала бричка их покидали и увезли. Через три ночи в живых остался я один. Не много кормили, давали сухарей и стакан горячей воды, больше ничего. Но есть я уже не мог есть, пил только воду. Стало всё равно, наступило полное безразличие, лежу один, дверь уже не закрывают, подняться не могу, не могу даже перевернуться с боку на бок, жду смерти. И вот в какое – то утро приходит Ермолов и говорит:
- Ломакин жив?
- Чуть – чуть.
- Ты освобождён.
- Мне всё равно.
В полузабытьи прошла ещё ночь. Утром, в крышу засветило солнце, крыша была соломенная и меня осветил луч. Я вспомнил, что свободен и что зря погибаю в навозе. Снова пришёл Ермолов, принёс письмо.
- Вот с тобой посылаю письмо жене Марусе, ты его доставь, может быть, и не помрёшь.
Затолкал его мне в лохмотья.
- Сейчас поедет бричка, тебя довезут до деревни, до сельсовета. Вот справка об освобождении, её в сельсовете заверят, а дальше добирайся самостоятельно.
Денег нет, только дали две булки хлеба, которые я и нести не в силах. Привезли в деревню, завели в сельсовет, положили на пол, заверили мой документ. Оказывается в лагере не было печати. Председатель говорит, чтобы меня убрали из сельсовета, но возчик сказал, что он вольный, куда хотите туда и девайте. Так я остался там ночевать. Не понимаю утром ли, вечером пришли какие – то старушки принесли молока парного.
- Пей.
Я глотнул, молоко горькое, как хина.
- Горькое.
- Это тебе кажется, пей через силу.
Думаю, надо пить и выпил пол литровую кружку. Утром бабушка опять принесла мне молока, да горячего чаю. Какой – то мужик меня вывел до ветру. Я сам собой не владел.
Из деревни какие – то мужики поехали на мельницу. Председатель приказал забрать меня. На мельнице ночевал. Начал соображать. Думаю если доберусь до станции, то нужны деньги. Продал хлеб, дали за две булки двенадцать рублей. С мельницы поехали в сторону станции, меня не много подвезли до следующей деревни. Там опять дали не много молока. Дальше побрёл пешком. Ковылял кое – как, если сяду, то подняться не могу. Старался садиться рядом с деревом, чтобы за него держаться, когда вставать. До деревни маленько не дошёл, стало темнеть. Чувствую силы покидают, смотрю не далеко от дороги кладбище. Кое – как дотягиваю до могилки и ложусь под крест. Утром по кресту поднялся, но сил идти уже не было, так и повис на кресте. Боялся упасть на землю, мне уже больше не подняться.
Верьте, не верьте, но так было. Меня сняли с креста проезжающие мужики и довезли до деревни. Так я добирался до станции Бердск, тридцать пять километров, семь суток.
Доковылял до станции, лежу у дверей, весь оборванный, опоношеный, вшивый. Подходит милиционер.
- Твои документы.
- Там, на груди.
Он скривился, но кое – как, из лохмотьев, достал справку. Прочитал.
- Тебе куда?
- На Бийск.
- Деньги есть?
- Есть, двенадцать рублей.
Забрал деньги, пошёл покупать билет. Приходит обратно без билета.
- Общих мест нет, есть в купейном вагоне одно место, но у тебя денег не хватает.
- До куда хватит?
- До станции Озёрки.
Взял мне билет до Озёрок. Повели меня в вагон вдвоём. Подошли к вагону. Я оборванный, ноги опухли, как брёвна, по телу пошла сыпь и превратилась в сплошную коросту. Кондукторша близко не подпускает.
- Вы что не знаете, в какой вагон толкаете!
- Не твоё дело, мы отвечаем. Пусть едет в тамбуре.
Забросили в тамбур, поезд тронулся. Подходят две девушки. Спрашивают, кто я такой. Я им сказал, ушли, возвращаются одетые в халаты, принесли тазик, мыло, воды тёплой. Начали меня мыть, подняли и повели в купе. Там сидит женщина. Спрашивает:
- Кушать хотите?
- Нет.
- А где вы кушали?
- Нигде. Я не хочу.
- Дайте ему не много молока и печение размочите.
- Еда горькая.
- Она не горькая, это вам так кажется. Ешьте через силу.
Потом дали чаю с сахаром. Выпил стакан.
Она начала расспрашивать. За что попал, как судили, как в тюрьме, как в лагере. Я рассказал, каким хлебом в последнее время накормили, как умирали. Все подробности расспрашивала, а я рассказывал. Так мы доехали до Озёрок. Кондуктор стала выгонять, женщина попросила меня оставить до Бийска. В Бийске девушки, которые ехали с ней, подняли меня и вывели из вагона. Не далеко стояла чёрная легковая машина. Носильщик укладывал вещи моих попутчиц в багажник. Добрая женщина подводит ко мне мужчину и женщину и говорит им, что этого человека надо увезти до места, куда он скажет. У меня покатились слёзы, впервые в жизни меня назвали человеком. Мне нужно было попасть по адресу Мычища 32.
По дороге мужчина спрашивает
- Откуда тебя Калиниха знает?
- Она меня не знает.
- Тогда почему помогает?
- Не знаю.
Подъехали к моему адресу, тут у калитки меня оставили. В дом заходить не стали, не постучали даже в ворота, не сказали хозяевам, наверное, хотелось быстрее от меня избавиться. Но и за то им большая благодарность. Родственники меня обнаружили и подобрали. Они были односельчане - Архиповы. Тут же истопили баню. Маша, взяла меня на руки и унесла в баню, обмыла, одела в чистое бельё. И начали за мной ухаживать. Десять дней я не мог пошевелиться, меня кормили, как маленького с ложечки. По – не многу начал различать вкус, опухоль стала опадать. Стал сам передвигаться, ходить на двор. До сих пор благодарен бабушке Архипихе, её звали Анной, и её дочь Марусю, которой не довелось по жить на этом свете. Рассказывают, она вышла замуж и её убил муж. Маша за мной за больным ухаживала, почти каждый день мыла в бане, травы варила и отпаивала. Пришёл отчим, написали матери, она приехала и увезла меня домой. Дома опухоль в ногах стала опадать. Ходил в кошменых чулках. Левая нога стала нормальная а правая пошла нарывами и пухла сорок лет. Уже был на пенсии, когда зажила. После лагеря жил у дяди Елфима \Анфима Епифановича Филиппова\. Тимоха, с которым меня судили, его сын.

***

А Тимоха, когда мы с ним попали с кукурузой, был отправлен в тюрьму. Оттуда его перевели в малолетнюю трудовую колонию. Ему там очень понравилось. Кормили хорошо, учили грамоте и рукомеслу. Учись чему хошь. Выделяли кровать и постельные принадлежности. Мы эти Тимохины рассказы слушали и верили инее верили. Но врать нам у него не было резона.
И мы задумали туда ехать. Собралась нас группа в четыре человека. Тимоха за главного, так как он знает путь. Я, Булгаков Данил, Андрей Данилов. Подались сначала на Быстрый Исток. От туда вниз пароходом, без хлеба и без денег. Кое – как на билеты набрали. Плывём.
Я после лагеря был ещё слабый, кое – как ковылял, да и живот не переставал болеть, а тут снова голод и лишения, единственное успокоение, что и дома было не лучше. Но мечтаем, доберёмся до лагеря, там отдохнём и наедимся. Тимоха рассказывает, наелся – проси добавку, дают, ешь от пуза. Только бы добраться! И так мы плыли до Томска. На остановках - на пристанях Тимоха и Данил подрабатывали носильщиками, кое – что получали. Я работать не мог, просил милостыню. Андрей был тоже слабый, он вообще ни на што не был способный, так и ехал за счёт нас. Доплыли до Томска. К пристани подошли ночью. У нас ни денег ни продуктов. Решили идти на преступление. Одна баба ехала в Колпашево, у неё было три мешка продуктов и она попросила нас вынести эти мешки с парохода. Мы решили один мешок стащить. И нам это удалось.
Тимоха первый с мешком, мы с Андреем за ним, Данил нарошно её придерживает. Когда ушли, я вернулся искать Данила, но он как провалился. Как выяснилось позднее, тётка, когда потеряла нас с мешком, подняла крик. Данилу задержал милиционер. Он сказал, что нас не знает. Сутки его держали, ничего не добились, выгнали. Мы его нашли только на вторые сутки.
От пристани до лагеря было двадцать пять километров. Когда туда приплелись, нам объяснили, что лагерь только для заключённых и нас взять не могут. Делать нечего, пошли обратно уже не на пристань, а на станцию, ехать поездом. В мешке оказались сухари, бидон мёду, масло, лапша, не много сала. Продали мёд, сало. Купили билеты и обратно в Бийск. Доехали без приключений. Из Бийска пошли пешком. Не на што, да и не на чем ехать. Продукты давно закончились, путь не близкий. Доходим до села и идём просить милостыню. Я и Тимоха, хоть что – нибудь но выпросим. Андрею ни чего не подают. Выйдем за деревню, начинаем кушать. Спрашиваем у Андрея, почему ему не подают. Не знает сам. Я ему объясняю, заходишь, если в избе старуха, молись на иконы и проси ради Христа, обязательно подаст, если молодые и икон нет, тогда не молись скажи, что не хватило продуктов добраться, соври что – нибудь. Всё равно у него не получалось.
Очень много было вшей, на каждом привале искались вшами, у Андрюхи насчитывали до трёхсот и по два раза в день. У меня тоже велись, но меньше – до сотни. У Тимохи и того меньше, но велись. Каждый вечер раскладывали костёр и на костре прожаривали бельё, но всё равно вшей было много. Из Бийска мы за семь дней дошли до Топольного. Дома делать нечего, я пошёл в Степное утраиваться на работу. Меня не приняли, больно я тощий и слабый. Какой, мол с тебя работник, так, дармоед.
Дома еды нет, мать насобирала овсюга, истолкла его в ступке, не много хлеба было, опять же лебеда. Потом её приняли в колхоз в колхоз, а меня оправили в Солонешное в милицию работать исполнителем, охранять арестованных. В те годы так было. Начальник милиции был Андреев, начальник КПЗ Дударев Гриша. Бывало придёт вечером, скажет выпустить такого – то, такого – то. Брат его Дударев Дронька сидел, средний брат Яшка Дударев тоже работал в милиции - лейтенант.
Однажды днём приходит Гриша Дударев, говорит, что выпустите арестованных дрова пилить. Их человек двадцать было, и у нас убежал Галкин. Подняли шум, поймать не могли. Посадили старшего исполнителя и меня. Передали дело в суд и судили по статье за халатность. Нам присудили по три месяца принудработ. Меня снова этапом угнали в Бийск. Я уже стал сбиваться со счёта сколко же раз я прошёл от Бийска до Топольного и обратно. В Бийске посадили в тот же барак. Но порядок в тюрьме стал совсем другой, чем на кирпичном заводе. Стены бараков побелены, вместо сплошных трёх ярусных нар железные койки. И клопов гораздо меньше стало. Выдали матрасы, и одеяла, а раньше ничего этого не было. И кормёжка не много по лучше.
Мы пряли верёвки, перевыполняли норму, да и из дому не много помогали. Я хотя и слабоватый был, но три месяца выдержал, сильно не заболел. Почему в тюрьме стал другой порядок. Говорят, что из Москвы выезжала комиссия по осмотру заключённых. Начальство тюремное пересадили и многих расстреляли. Возможно, в этом была моя заслуга. Потому, что в вагоне я всё рассказал жене Калинина. Возможно, она позаботилась, потому что в том лагере откуль я освободился всех заключённых забрали в больницу, подлечили и отпустили домой. Это мне рассказывал Черновольцев. И произошло это не через долго, как меня освободили.
***
После того, как я отбыл три месяца, получил документ. И из Бийска опять пешком на Топольное. Мне эта дорога в сто девяносто километров долго потом снилась. Была средина зимы. Так же без денег, без продуктов шёл. По деревням выпрашивал кусок хлеба. По пути попадается мне братишка Филиппов Андриян, родной Тимохин брат. Пойдем, говорит, с нами. Мы в Кокшах хлеб молотим, кормёжка хорошая и за работу платят охвостьем. Я согласился. Там проработали два месяца, с голодухи поправился, даже зажирел. Стал весить семьдесят килограммов, а то был пятьдесят два. Молотьбу закончили, нас уволили. Вернулся в Топольное, в первый же вечер пришли девки за мной, звать на вечеринку. Я беру гармонь, пошёл. Посреди улицы девчонки запели. Подходит участковый милиционер, забирает меня в сельсовет, девчата не отстают - все за мной. Хотели меня посадить, а я не стал даваться, говорю, не за что. Он вытащил наган, стал им размахивать. Я выхватил его и забросил в огород, он искать, а я пошел домой. Но меня догнали, отобрали гармонь, пришлось уплатить штраф за то, что после десяти часов шёл по улице и играл в гармонь.
Устроился на работу в колхоз. Лошадей совсем не осталось, скота тоже мало, нищета полная. Везде пешком. Но за то жизнь пошла весёлая. Бывало, беру гармонь, девчата и ребята косы на плечо и с песнями на покос, на всю неделю. В субботу приходили в баню, в воскресение опять на покос. Выходных в летнее время не было. С уборкой справлялись вовремя, дисциплина была железная, за провинку исключали, народу хватало, платить за работу нечем. Людей стали отпускать на заработки, отпустили и меня.

***
В 32 году я подался в Степное, в урочище Маюста, стал работать пахарем. Получил молодого коня, по кличке Хропун и две кобылицы. Коня кое – как поймали арканом, никому не давался. Постепенно ко мне привык. Конь зверь. Я по совхозу на вспашке занял первое место. За что премировали, дали поросёнка и сто рублей.
Как - то во время вспашки паров я отпряг лошадей на обед, задал овса в колоду, только отошёл, как из кустов выбежал бандит, вскочил на моего Храпуна и ускакал на глазах у всех. Я так и заплакал, сильно было жалко коня.
Вскоре меня вызвали на центральную к председателю профсоюза.
- Хотим тебя отправить в Москву, учиться на директора совхоза. Учится три года.
- У меня нет грамоты.
- Мы все неграмотные, за три года научат. Выдержишь экзамен за три класса?
- По арифметике выдержу, а по русскому нет.
- Ничего, был бы ударник – примут.
- Мне осенью в армию.
- В армию не возьмут, как студента.
Приехал домой, рассказал жене, я только женился. Она как заревёт.
- Не отпущу. Три года врозь, разве можно.
Я отказался. Потом жалел. Пусть из меня директор плохой бы вышел, но за то получил бы образование. Так и остался неучем.
Пришло письмо от отчима. Устроился он на автобазу в Онгудайском аймаке, кузнецом. Пишет - "продавайтесь и приезжайте". Я решил пока один устроиться, потом приехать за семьёй. Мать с Юлей остались в Топольном в совхозе. Меня долго отговаривали, но я всё же настоял на своём. Собрались с Ларионом Зыряновым, и пошли пешком. До Теньги дошли за один день. На второй день я дошёл до Каракола Онгудайского аймака. В Караколе от знакомых узнал, что батю моего выгнали с работы за распутство в 24 часа, и он уже находится в Ойрот – Туре. Ехать туда мне не на что, денег как всегда ни гроша. Идти пешком – нет продуктов. Я в Караколе две недели жил у Губиных. Из Каракола выезжали Карповы. Они попросили, чтобы я перегнал им лошадь. Вот на этой лошади я и поехал в Ойрот – Туру.
Батю нашёл сразу, он бродил по городу без дела. На работу в ту пору трудно было устроиться - это был 33 год. Присоединился и я к нему. Схожу в лес наберу ведро черёмухи, он сидит на базаре торгует стаканами. В день иногда на булку хлеба наторгует, а другой раз и того нет. Так продолжалось до осени. В Ойрот – Туре был корейский колхоз. Они садили много картошки, осенью выкопали. Мы с батей ходили перекапывать. Котелок насобираем, вечером варим. Потом земля стала замерзать, и нам нечем стало питаться.
Наконец, я нашёл работу. В лесхозе стали делать гавань для весеннего сплава дров. Надо было вкапывать столбы. Выкапывалась яма 150 на 150 , в столб врезалась и вбивалась крестовина, чтобы его не вырвало, всё это вкапывалось и требовалось хорошо утрамбовать. За один столб платили по тридцать рублей. Платили сразу вечером. Я день проработал, заработал тридцать рублей, купили хлеба и ещё кое – что. Ночевали, с утра пошли на заработки. Я заключил договор, отдал паспорт. Начали работать. К обеду я один столб установил, к вечеру ещё один. Утром я заключаю договор на пятьдесят столбов. Отец мне толкует, что договорился с мастером, не будем делать на столбы крестовины, а так, выкопаем не большие ямки и поставим столбы, утрамбуем, и он у нас примет работу. Так и сделали. За два дня поставили все столбы, деньги я получил, батя взял деньги и пошёл за продуктами и не вернулся. Утром я в контору за паспортом. Мне говорят, что сейчас создадим приёмную комиссию, примем, потом получишь паспорт. Стали проверять, столб покачают он болтается, и всю нашу халтуру забраковали и заставили переделывать. Я один, денег ни гроша. И вот по одному столбу в день стал переделывать. А по вечерам бегу перекапывать картошку. Когда стал вкапывать столбы ближе к берегу, стала одолевать вода, работать вдвойне труднее, а тут подкатили морозы. И вот я полтора месяца без копейки работал, кое – как паспорт выручил.
Стал снова искать работу, нашёл в облкоптрансе, сейчас облпотребсоюз, на сельхоз работы. Хлеб обмолачивать. Хозяйство большое, много было лошадей. Все товары и продукты возили на лошадях за 500 – 600 километров. Молотьбу закончили, меня поставили в транспорт, я получил пять лошадей. Это был 34 год. К весне стали поступать машины и нас начали сокращать. Опять надо было искать работу. Я завербовался плотником, проработал год. Работали хорошо, нас премировали по костюму и сто рублей. В Ойрот – Туре развернулась крупная стройка, это был уже 36 год. Строился дом советов, кинотеатр, пединститут, двенадцатая и тринадцатая школы, дет ясли, магазин. На стройке ни одной машины, ни одной мешалки. Работа шла день и ночь вручную. Из деревень понаехало народа – тьма. Всё было построено за год. С квартирами было очень плохо, народу много. Мать тоже перебралась в Ойрот – Туру. Жить негде. Сестру Юлю надо было учить, она и так уже пропустила два года. Мать нанялась в прислуги, а Юлю отдали в няньки. На этот раз я завербоваться в Кош – Агач, на строительство школы. Там мы всей семьёй стали работать, я плотничать, кирпичи делать, мать поварихой, Юля летом тоже на кирпич пошла. Зажили не плохо, зарабатывать стали хорошо. Причем, там отличная рыбалка и охота. Весной на перелёте много уток, летом рыба. Зимой рыбалка на льду в лунках. Жить стали хорошо, но не долго.
Шел 38 год, меня вызвали в милицию и предъявили обвинение во вредительстве, припомнили те злосчастные столбы. Допытывались по чьему заданию я так сделал. Долго разбираться не стали и вскоре объявили приговор –десть лет лагеря.
Привезли в Кызыл Озёк в тюрьму. Сразу расконвоировали, дали пару лошадей. Первое время возил зерно с тока. Однажды меня направили на мясокомбинат за сбоями. Получил сбои на обратном пути заехал в магазин, купил пол литра спирта, приехал, сбои сдал, отпряг лошадей, сдал конюху, отошёл в сторонку, в спех распечатал бутылку и через горлышко выпил. Пришёл в барак и, не покушав, лёг спать, на ночь нас закрывали на замок. Утром поднялся, запряг лошадей, выпил черпак воды и поехал на ток за зерном дорогой опьянел. Вчерашний спирт своё взял. Ехал с зерном и потерял два мешка. Сзади случайно шёл надзиратель, обнаружил мешки и доложил, что я специально сбросил, чтобы на обратном пути подобрать и продать. Меня вызвал начальник лагеря, я пришёл к нему ещё пьяный. В этот раз хотели судить за кражу зерна. Для начала меня за конвоировали и дали двенадцать суток холодного карцера. Потом лишили зачётов на весь мой срок.
Долгими были двенадцать суток холодного карцера. Была зима, на улице мороз. Хорошо, что я оказался не один, а то бы околел. Нас было четверо. Уляжемся валетом на полу, укроемся барахлом, какое у нас было, и лежим день и ночь. Один раз в сутки принесут стакан воды и сто грамм хлеба. Съедим и опять лежим. Так и отлежали двенадцать суток. Потом меня отправили под конвоем на лесоповал, с месяц проработал в лесу и нас отправили в Бийскую тюрьму, от туда в Троицкий район, на погрузку вагонов лесом и шпалами. Работа тяжелая, но кормили хорошо. Полтора килограмма хлеба и приварок не плохой. Работать приходилось днём и ночью, когда подходят вагоны. Через месяц нас собрали на этап и отправили на Дальний Восток, строить железную дорогу до озера Хасан. Везли в товарных вагонах тридцать два дня. В вагонах мороз, угля давали мало, какие были нары мы пожгли. Хлеб мёрзлый, деревянный. Сделали весы и делили поровну. Горячий приварок давали один раз в сутки. За дорогу все истощали. Вышли из вагонов, многие не могли стоять. Но я выдержал. На месте кормить стали от вольного, только работай. Остаток срока отбывал там. Нас стали подбирать по специальностям. Я набрал бригаду столяров в тридцать человек, большинство сибиряков. Попались люди с малыми сроками. Мы сначала поставили палатки, железные печи, потом начали строить бараки. Наша колона была штабная, с нами всё начальство. Всего в колоне насчитывалось восемьсот человек. У меня тогда было такое чувство, что в стране работают только заключённые, что вольных уже и нет.
На этой стройке обижаться было не на что. Обмундирование выдали новое, постельные принадлежности. Питание хорошее. Построили бараки, потом взялись за изготовление тачек, их нужно было очень много, всего на стройке триста тысяч человек. Работали быстро, норму выполняли на триста процентов. Не плохо зарабатывали - по пятьсот, семь сот рублей. На руки нам выдавали по двести рублей. Остальные откладывались на лицевой счёт. Отбудешь срок – получишь. Срок мне скостили. За полтора года получил четыре билета ударника, при освобождении мне за каждый билет оплатили по семьдесят пять рублей. Тогда всего я получил восемь тысяч. Но домой привёз не много, потому что ехали товарняком двадцать пять суток. В пути пировали. Документы мне выдали хорошие, я мог устраиваться в любом городе. Так в 1940 году закончился мой последний срок. После освобождения меня сразу призвали в армию и направили в погранотряд в Кош – Агач. Там меня и застала война. Но это уже другая история.»
На его долю Изота Ломакина выпали все невзгоды и несчастья, постигшие нашу страну в двадцатом веке, от революции до перестройки. Давно уже нет тех, кто писал законы, по которым его судили в тридцатых годах, нет и тех, кто охранял и морил его голодом в лагерях, нет и развязавших Великую Отечественную, через горнило которой довелось ему пройти. А он всё живёт и здравствует.
Дорогой, Изот Андреевич, живи наперекор всем невзгодам!

Александр Швецов.
с. Солонешное. 2006 год.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 4:46 pm

Заголовок сообщения: Великая замятня

Сан Саныч.
Ниже я привожу отрывки из исследований моего троюродного дяди по материнской линии. Его статья «Великая замятня» была опубликована в сентябрьском журнале «Наш современник» за 1989 год. Печатаю в сокращении, только то, что касается моих предков

Самое интересное то, что этот социально трудовой устой села происходил не только сам из себя, сколько из другого устоя – хозяйственно – экологического. Каждое хозяйство двора было поистине организмом, состоящим из человеческой семьи, домашних животных, растений, в целом земли – кормилицы. И чем сложнее был тот организм, опирающийся на вековое крестьянское знание многих поколений, их хозяйственный и экологический опыт, чем талантливее он был устроен, тем более продуктивно он действовал, тем больше был прибыток в хозяйстве. потому крестьянство – это одно из величайших искусств, которое по плечу не каждому. Оно было по силам тому, кто рождался с молоком матери крестьянином, кто затем жил и творил как знаток земли, который объективно проявлялся крестьянским умельцем. Тут великое крестьянское умение – радение проистекало от столь же великого крестьянского знания – мудрожития.
Но и этот устой в свою очередь вытекал не столько сам из себя, сколько из ещё более глубинного устоя – нравственно духовного, опиравшегося на нерасторжимые связи крестьянина и природы, земли и тварей её населяющих. Скажем, приезжал дед Трифон Лаврентьевич Новиков /мой прапрадед, он отец Анны, которая была матерью бабы Сины прим. А.Ш./ с пасеки в своё большое семейство с невестками, детьми и внуками и спокойно за столом при всех говорил: «Миритесь, из – за вашей свары боль – пчёлы плохо в лёт идут! И мирились в семье, кто семя злобы внёс, и после того примечал дед, что пчёлы выправились в службе по опылению растений и сбору мёда. В доброй семье и пчёлы были добры и к работе пригожи.
Крестьянство всегда было основой отечества. Мельчайшими живыми клеточками этого тела были крестьянские семьи. Они по невидимым взору нравственным и духовным законам созидались из индивидуальных личностей - крестьян и объединялись в свою очередь в сосемьи – сообщины, из которых слагалось крестьянство как целое. Потому без семьи и личности крестьянина без сообщины не было бы крестьянства и его великих дел. Точно так же без социально трудового, хозяйственно – экологического и нравственно – духовного устоев не было бы крестьянина и его семьи, сообщины в целом крестьянства. Все эти устои, будучи не равными, но равноценными, только и могли обогащать друг друга, и государственная деятельность состояла в том, чтобы не покладая рук, поддерживать этот крестьянский строй. В этом суть крестьянства и крестьянствования. Таков же был крестьянский строй и в селе на далёком Алтае. От года к году он совершенствовался, и казалось, ни кто и ни что ему не страшны, не найдётся силы его сломить. Но вскоре стряслась нежданная тяжкая беда. Революционные события, катившиеся по России, не скоро дошли до села. Но слышно стало, что из соседних сёл выехали наскоро несколько крестьян, кто приторговывал скотом, За ними следом куда – то уехал и Митрофан Рехтин – единственный крестьянин, тоже приторговывавший скотом. Катилась волна гражданской войны: то белые приходили, то красные их теснили, то те обирали крестьян, то эти – надо же было кормить лошадей и вооруженных людей. В 1919-1920 годы были взяты якобы за поддержку белого движения и пропали без вести несколько крестьян – глав семейств со старшими сыновьями. Во след своим пропавшим сородичам – старшим – исчезли и остальные члены семей. Пополнение села жителями остановилось. Все приглядывались, что далее будет. В марте 1925 года прибывший из района уполномоченный предложил вначале из самых активных бедняков организовать товарищество по совместной обработке земли. Но в тот год этого не получилось, и только в 1926 году ТОЗ заработал, но урожай делили с криком, руганью, вспоминали былые обиды. Большая часть тозовцев ушла из колхоза-первенца. Сохранился лишь кооператив по совместной обработке молока, но количество его членов поубавилось. И так было не только в селе Елиново, но и во всём районе, а там далее в округе и крае. Первые шаги коллективизации явно не удавались, крестьяне только им данным чутьём видели в них опасность всему крестьянскому делу: всё делалось наспех не продуманно, во вред ему. Но эксперимент продолжал упорно навязываться. Чтобы поправит с ним дело, райкомы и райисполкомы, принимали экстренные меры, такие, чтобы не было выхода у крестьян, как только податься в колхозы. Поскольку большинство в сёлах и деревнях составляли, так называемые средняцкие хозяйства, то на них и направлялись все способы принуждения к тому. Так 21 апреля 1928 года в районе создаётся семейная и налоговая комиссия, которая должна была переобложить многосемейного средняка, уловить его доходы от не сельскохозяйственных заработков. В июне того же года пришли сверху директивы, запрещающие внутридеревенскую продажу хлеба, то есть вводилась государственная монополия на хлеб. В сёлах и деревнях активисты начали производить обыски хлебных запасов и даже создавать заград отряды. Необходимое в хозяйствах зерно, которое оставлялось на прокорм семьи, и семена изымались полностью, а чтобы замести следы сего разбоя, относили такие хозяйства к третьей категории, то есть лишенными льгот, и объявляли их срывающими хлебозаготовки и нарушающими хлебную монополию. Восемь таких хозяйств были разграблены, а главы их семейств увезены ОГПУ и навечно исчезли в лагерях. А директивы всё ужесточались! В феврале 1929 года поступило запрещение на аренду земли кулаками, а в ноябре того же года их лишили всякого голоса во всех видах кооперации. Но этого было мало, Зажиточные крестьяне, трудившиеся от зари до зари, имели от такого труда ещё накопленные запасы имущества и продуктов, которые делали их в какой-то мере экономически и нравственно не зависимыми в своей деятельности и жизни. Это позволяло им, несмотря на внешнее разрушающее давление, сохранять в себе крестьянскую личность. Но существование именно таких крестьян было главным препятствием для силовой коллективизации. Потому более 35-45% общей суммы налогов было возложено на зажиточных крестьян. Бедные хозяйства, составлявшие в селе менее 20% от налогов освобождались.
Ещё с конца 1928 года и, особенно в первые месяцы 1929 года зачастили в село уполномоченные из района, округа и убеждали поселян в необходимости создания коммуны. «Коммуна нам нужна для того, чтобы ликвидировать двойную душу крестьянина, который не является ещё социалистом», - говорили они на сходах. В августе 1929 года, наконец удалось соорганизовать такую коммуну под именем «Гигант», в которую первыми вошли
четырнадцать бедных дворов. К концу года в неё согнали одиннадцать сёл и деревень, включавших около 2500 дворов. Лошадей и жеребят, коров и телят, овец и коз, кур и гусей, инвентарь и сбрую, телеги и сани, молотилки и жатки, зерно и муку, сено и овощи, пчёл, мёд и воск – всё свезли в общий котёл. Над селом стоял плач женщин и детей. Ругань мужиков, ржание лошадей, рёв скота и неразбериха во всём. Лошади и коровы бежали из непривычных загонов – лагерей на свои дворы. За ними неслись очумелые – активисты с матом, угрожая тем, кто приютит теперь коммунарскую скотину. Большая часть накопленных за десятилетие крестьянами имущества и продуктов за несколько месяцев была разворована, растащена, съедена – пошла прахом! Коммуна «Гигант» распалась. В феврале 1930 года Сибкрайисполком усиливает темпы коллективизации. Спускается конкретная разнорядка о выселении на новые земли, не считая изгоняемых на север «социально особо опасных крестьян», 50 тысяч семей, в том числе по Бийскому округу – 6500 семей. Надо было согнать с земли, выселить из домов и вывезти 300 душ по краю и 40 тысяч душ по округу! На помощь лихорадочно действовавшим боевым штабам идут драконовские директивы сверху. Сибкрайком рассылает первого марта 1930 года директиву, о порядке раскулачивания и переселения кулацких семей, в которых разъяснялось, что часть этих семей, не представлявших социальной опасности и имевших трудоспособных, но больных членов, и женщин на последнем периоде беременности, райисполкомы по своему усмотрению могли выселять на новые земли в отдельные местности или отдельные места в пределах края. На собрании бедняков и сочувствующих колхозному движению было зачитано по заранее отработанному списку с учётом разнорядки и определено к выдворению из села семнадцати семей как классовых врагов, которые мешали и будут мешать колхозному движению. О тех одиннадцати крестьянах – односельчанах, которые уже были взяты репрессивными органами в 1919 –1920 годах и позднее в 1927 – 1928 годах не вспоминали, считали, что эти отцы и старшие сыновья самых хозяйственных семей сгинули, ну и туда им дорога при теперешних – то делах. И пора назвать репрессированные семьи, чтобы знала история и имена. Вечная им память! Они работали лучше всех, ухаживали за землёй и скотом не в пример другим – нерадивым, соблюдали семейные крестьянские устои, берегли нравственную жизнь на селе, без них не быть бы крестьянскому миру, которым мы держались века. Не каждый отваживался в их присутствии хулить высочайшие идеалы жизни крестьянина, нарушать экологические законы окружающей природы, глумиться над нравственными устоями жизни рода, семьи, села, деревни, народа. Они жили по правде, потому и побаивались их те, кто возжелал кривды, кто уже творил чёрные дела!
Вот поимённый список мучеников коллективизации: две семьи Фефеловых, две семьи Телегиных, две семьи Казазаевых, две семьи Новиковых, семьи Поповых, Большаковых, Пахомовых, Гордеевых Черданцевых, Бобровых, Даниловых, Попугаевых, Зариных. На том же, видимо сходе было решено семью Ермилы Трифоновича Новикова раскулачить, но оставить в селе, как выразился сход, много делал добра людям, будучи выборным старостой на селе, и был глуховат. А было у него в хозяйстве на шесть человек \ самих двоих, трёх дочерей и одного сына\: семь дойных коров, шесть запряженных лошадей, две телеги, шесть саней, шесть комплектов сбруи, семь серпов, шесть кос, четыре топора, четыре пилы, плотнично - столярный инструмент, два плуга, три сохи, три бороны, мельница, тридцать пчёлосемей, гумно, амбар, навес и скотный двор с поветью, баня и крестовый дом из сеней, прихожей, избы и горницы да тесовый забор на столбах. Всё это движимое и не движимое имущество было описано и изъято в колхоз в фонд взносов бедняков, за исключением топора, поперечной пилы, двух лопат, лома, двух серпов, рубанка и четырёх стамесок да съестных продуктов на два месяца. Даже последнюю овчинную шубейку сняли с плеч хозяйки Параскевии – жены Ермилы! Со словами «Прости им, Боже, не ведают си, что творят!» – перекрестился, поклонился на все четыре стороны и пошел с сыном рыть землянку на берегу реки, куда и переехала обобранная семья. В отнятый у него дом въехала семья бедняка Кирилла Казазаева.
Потянулись за околицу прижатые с боков конвоирами санные и тележные вереницы повозок в дождь, грязь снег да мороз, набитые детьми, отцами и матерями, стариками и старухами и прикрытые чем попало – рогожей, зипунами, тряпьём, половиками и рваными одеялами. О грабленых и обобраных до нитки шестнадцать семей провожали все оставшиеся жители села, за исключением тех, кто потерял человеческий облик, - активистов и уполномоченных. Ни кто, расставаясь, не мог удержаться от слёз. Обнимались в последний раз и просили прощения друг у друга. Понимали, что уезжали навечно богатыри духа, великие труженики крестьяне, рождаемые и творимые веками.
Вначале изгоям говорили, что часть из них \это решал райисполком\ будет выселена в отдельные места в пределах края. Но край был так велик, что тянулся до далёких тундр и колхозных, лесных болот Томского округа. Туда они все и загремели! На каком-то этапе выселенные семьи разделились на трудоспособных и нетрудоспособных членов. Первые пошли на лесозаготовки, сплав, строительство лагерей для себя, а вторые – в поселения,
Разрешалось брать на одну семью выселенцев серп, две мотыги, заступ, два топора, поперечную пилу, две косы, харчей на два месяца. На запросы изгоняемых крестьян о том, как с таким – то имуществом можно жить, уполномоченные и активисты колхоза объясняли, что потому –то и даётся столько мало, чтоб в новых местах они объединялись в колхозы, чтоб перевоспитывались там к новой жизни. Но спешка с выселением была такова, что торопили уполномоченные, активисты и сотрудники ОГПУ, что даже половину того, что полагалось, взять с собой не удавалось, А иные просто махнули рукой и ни чего не брали, кроме топора, пилы да сухарей на несколько недель. Имущество выселяемых свозилось на артельные склады и по домам бедняков, где оно за несколько месяцев растаскивалось, расхищалось, портилось! На отобранных лошадях скакали активисты в пьяном и буйном состоянии, крича: «Наша власть пришла». Сбивали лошадям спины и заподпруживали животы, ломали ноги. На фефеловском иноходце пьяный учётчик награбленного налетел на валявшуюся борону и распорол ему живот до смерти. Умирающую лошадь он добивал коваными сапогами, приговаривая: «кулацкое отродье!»
Не прошло и двух месяцев после, ещё не закончившегося штурма крестьянства – небывалого за всю его историю завоевания, как появились окружные тройки из ОГПУ и прокуратуры для рассмотрения жалоб о раскулаченных и возвращения им имущества. По решению такой тройки вернулись из ссылки, как незаконно выселенные, четыре семьи: две Телегинских, а затем Черданцевых и Новиковых, Имущество им не вернули: оно было разворовано, растащено, изношено, прожито – и пойди найди его теперь! В семье Новиковых отец не вернулся. Он был замучен пытками за то, что не сознавался в школьном поджоге. Которого, все знали, он не совершал, а был в нём оговорен злоумышленниками, Школу тогда разместили в Телегинском доме, и сожгла его сторожиха – истопник. Вновь испечённые следователи ОГПУ во главе со своим районным начальником Дударевым сажали Самсона Трифоновича Новикова голым на снег и по долгу его так держали в жестокий мороз! Высокому статному, кроткому, с окладистой бородой крестьянину палачи кричали: «Мы те покажем жись – ишь грамотный!» А пытку ту подсказал им односельчанин активист, что сопровождал Самсона Трифоновича в ОГПУ и люто ненавидевший его за грамотность!
Вернувшись из Нарымского спец округа, ссыльные иногда близким рассказывали шепотом, что везли их на баржах и выбрасывали на лесные болотистые берега рек, где они должны были на правах колхозов своими руками создавать себе жильё, раскорчёвывать лес. Осушить болота. Построить хозяйственные постройки. Через год или даже к весне после осенней высадки на эти берега сохранилась в живых только половина привезённых. Особенно гибли старики и дети. Выжило же в местах спецпоселений не более одной пятой от прибывших. И всё время, пока они находились в изгоне, их взоры обращались на юг, к своим землям, к родным могилам и пепелищам, глаза их не просыхали от слёз! Силами ста семей спецпереселенцев строился посёлок, включавший пятнадцать жилых бараков, здание комендатуры, скотный двор на тридцать голов, тесовый и бревенчатый склады, пожарный сарай и общественную баню. Постоянный надзор, запрещение выезда и передвижений, отметки, ежедневные нормы труда и продуктов питания – всё как в подлинном концлагере, который и призван был ликвидировать кулаков как класс! А там, на родине, куда они убежали бы хоть с завязанными глазами, никто уже не мешал огромной своре «посадников да нарядчиков» из села, района, округа, края строить колхоз не столь высочайшей формы как коммуна, но чуть пониже – артельной. В границах разбежавшейся коммуны Гигант, то есть из тех же одиннадцати сёл и деревень, почитай в округе с радиусом в 25 – 30 километров, в муках ненависти, насилии родился колхоз. Его контору разместили в центре этой округи. В селе Елиново, чтобы начальству можно было обыдёнкой возвращаться из каждой деревни, прикреплённой к нему в удел. Председателями сельского Совета и колхоза стали те, кто до колхоза и своим – то хозяиством не мог управляться и не знал толком крестьянского дела. Так первым предколхоза стал некий Семидякин – из двадцати пяти тысячников. Бригадир объезжая по утрам колхозников, стучал плетью в окна, зазывая на работу, а если не откликались, слезал с коня, входил в дом и заливал топящуюся печь водой, оставляя детей на день голодными и холодными. Колхозная работа, прежде всего! Однако собранный урожай хлеба пришлось сдавать, по распоряжению района, и даже семенной приказано было увезти. Село осталось к зиме без хлеба! Ещё не сданную в попыхах скотину продолжали забивать, на оставшихся во дворах коровах – по одной на семью – косили сено по ночам на лесных полянах да по берегам ручьёв. Возили копны на себе. Голод стоял у ворот, но помогали старые запасы бобов, гороха отрубей, овощей, кедровых орехов, спасал картофель! Да и мясо ещё раздавали от забоя скота почти даром, чтоб не пропадало. Дрова возили на себе: не надо было клянчить и унижаться лишний раз у бригадира, прося лошадь, принадлежавшую год назад просителю. Потихоньку начали растаскивать брошенные кулацкие сараи, амбары и дома. Пережили зиму плохо, голодно, надрывно, так что кожа да кости остались – всё малым ребятишкам отдавали. Но весной 1932 года дружно сеяли хлеб, семенами полученными в районе, пололи его, косили луга. Бабы выкладывались, кто любил работу, гоня двухметровые прокосы. Многие надеялись, что все это временно, что жизнь наладится, что не станут весь хлеб выгребать. Не изверги же там, на верху, уж, поди. И наелись нашего хлеба, дак и нам теперича оставят! – говорили бабы ударницы на покосе. В конце августа прошел слух в селе, что есть приказ всё намолоченное зерно сдать. Слух подтвердился, и зерно, всё до зёрнышка увезли не известно куда. К поздней осени кончились последние остатки старых запасов, включая отруби, что скребли по сусекам, ребятишек стали держать на молоке, которое давала единственная на дворе корова. А зимой начался голод! Он продолжался весь 1933 год! И в этот год ушли на забой многие дойные коровы и мелкая птица, Вся лебеда на огородах, глухая крапива и корни репья за заборами и пряслами, на заброшенных усадьбах были начисто съедены. Дикие растения: лук слизун, ревень, борщевеки – всё было снесено с гор и тоже съедено. Заготовкой этих растений занимались подростки. Сил не хватало не только на колхозную работу, но и на собственный огород да покос. Мужики были в поле с позаранку, но бригадир объезжал дворы и гнал баб на работу. В августе народ ел ягоды, и часто объедались черёмухи и маялись животами. От того некоторые так и не поднялись! Умирали дети. Почитай каждый третий ребёнок так - то ушел из жизни! Так же умер и мой второй по возрасту брат Ефрем, не выдержал голода, отдавая последнее детям, и Ермила Трифонович Новиков – умер в 1934 году, не дожив до шестидесяти лет. В конце августа 1933 года едва ли достигшие двадцати лет парни – колхозники Никита, Астафий, Филипп, Санька, Степан, Ахромей набрали ночью в поле по торбе ржаных колосков и принесли домой, чтобы накормить умирающих матерей. Но их сверстник Андриян их выдал, всем дали по семь лет лагерей! Никто не вернулся – все погибли там, за исключением Степана, который пришел больным не много поболел и тоже умер. Линия эта проглотила безвозвратно Максима Беспалова, Агафона и Фёдора Поповых, Венедикта Налимова, Дорофея, Ермилу и Василия Большаковых. Подвыпившие уполномоченные проболтались в селе, всего взяли в районе по линии НКВД около тысячи человек. Среди них были взяты муж внучки Трифона Новикова её звали Аксинья, а мужа Прокопий Архипов. У Аксиньи на руках осталось семеро детей мал – мала меньше, а у другой внучки Агафьи забрали мужа Михаила Черепанова из села Туманово. У неё осталось на руках четверо детей. Разбойничавший в то время в том селе Кирька Ломакин носился на взмыленном жеребце и кричал: « Повалитесь все камни на богатые дома!» А «богатый дом» Архипова Прокопия напоминал закопчёную банёшку. Агафья Черепанова переехала из Туманово ближе к родственникам в Елиново и стала приспрашивать работу, чтобы кормить голодных и босых ребятишек. Председатель сказал: «Тебе, жене врага народа, не следует давать ни какой работы!» Но потом, сжалившись, отправил её копать силосные ямы глубиной до четырёх метров. С такими же, как она, женами врагов народа. Агафья корзинами поднимала из ям землю. И вспоминала, как в 1914 году умирала она от воспаления лёгких восьми лет от роду. И как дед Трифон сказал ей тогда при матушке: «Зря, внучка поправляешься, будешь всю жизнь силосные ямы копать!» О тех ямах и слыхом тогда ещё ни кто не слыхивал. Дивилась Агафья Ермиловна на то предсказание деда. Она действительно потом всю жизнь их копала, пока не обезручела и обезножела. Питалась конопляным семенем, толченым в ступе. Поднимавшихся детей не принимали в школу, как вражье отродье. Вспоминала так же не раз, как поехала она в район передать съестные припасы мужу – арестанту и как узнала там, что враги содержаться в бараке НКВД. Подошла по ближе к нему и увидела, как августовским утром пар валил из открытых верхних продушин. Стояли арестанты в притык друг к другу, как селёдка в бочке, не выдерживали тесноты и удушья – гибли, и по ночам выбрасывали их в овраг за селом, присыпая землёй. Бегала в тот овраг но не нашла своего. Прислал он потом пару писем с дальнего этапа, но потом сгинул неизвестно где.
Сказывали также, что и тот, чьим именем был назван колхоз – партизан Громов, - попал в эту же разнарядку как враг народа. Потому приехавший уполномоченный приказал переименовать колхоз им. Громова в колхоз ХХ лет Октября. И не только переименовать, но и дать ему другое направление деятельности – кустарное. Колхоз сделали промартелью! А оттого это надо сделать, объяснял он, что кустарная промышленность запущена в Сибири, а изделия её так нужны государству. И заставили заниматься изготовлением саней, бричек телег, хомутов, дуг, колёс. Сельским хозяйством обязали заниматься как подсобным. То, что было подсобным, сделали главным. Всего за десять лет оказались заброшенными все дальние пашни и покосы, а это было 60% посевных и 70% сенокосных угодий. И поделом, говорили руководство района. Кустарь это не крестьянин. Так что переход к промартели это шаг вперёд к светлому будущему!
И всем всё стало безразлично. Работали молча. Отворачивались друг от друга, боялись, как бы чего лишнего не сказать - и в душе появился не человеческий страх! Не всякий желал здравствования встречному утром односельчанину, как и тот не отвечал взаимностью. Росло душевное не уважение друг другу, накапливались обиды. На селе не было медицинского обслуживания, а в районный центр не наездишся. Старые целители погибли в ссылках. Поэтому селяне мёрли от малейшего поветрия. Так умер в 1938 году трёх лет от роду мой младший брат Виктор, проболевший всего три дня.
Выстроенное за десятилетия чудесное село погибало на глазах. Оно напоминало поселение людей, собравшихся его покинуть в любой момент. Зелёная, усаженная ветлами улица была разбита и превращена в трясину и ухабы. В центре села, где стояла самая красивая и добротная Фефеловская усадьба, теперь раскинулись колхозные скотные дворы. Навоз не убирался, и скот бродил, увязая по колено, в зловонной жиже. Всюду можно было встретить рваные верёвки, обрывки сбруи, брошенную тару, доски и брёвна, изломанные плуги и бороны, телеги и сани. Зияли провалы от сожженных и увезённых домов, усадьбы зарастали крапивой. Запустелыми стояли амбары, свезённые к одному месту. Поскотины обветшали и раззорились, а главные въездные ворота были распилены на дрова.
Тащили всё, что плохо лежало да под руку попадало. На дверях домов висели амбарные замки. Дальние заимки были разграблены и растащены, след от них простыл. Разворованные и свезённые тоже к одному месту пасеки стояли беспризорными, часто менявшиеся на них пасечники не следили за ними, и пчелы вымирали.
Самобытная чудная русская речь жителей села сменилась не привычными слуху словами: контрактация, конфискация, реквизиция, контрреволюция, агитация, массовик, ударник, МТС, центросоюз, индустриализация, коллективизация и т. д. В общении между людьми в быту, на колхозной работе хульные и матерные слова говорились в присутствии детей, подростков, девушек и женщин!
Ещё в 1928 году, когда воинственные безбожники предлагали всё село объявить безбожным, вековые праздники, включая воскресные, были объявлены изобретением тёмных сил эксплуататорского строя, и поэтому не достойными праведного колхозного строя. Именно в эти тёмные дни старого мира предлагалось, как можно больше работать, чтобы искоренить опиум для народа. Как только создали колхоз, так и пошло: ни выходных, ни праздников.
Так в надрыве, надсаде, недоедании, но с не угасшей надеждой подошёл народ к великой войне! В установившемся государственном порядке по отношению к крестьянскому миру ни чего не изменилось. Там на фронтах гибли мужья, женихи и сыновья. Здесь медленно истощались последние силы жен, невест и сестёр. Внешний и внутренний фронты как бы сливались воедино! Там гибла мужская, здесь женская половина крестьянских душ. Становой хребет государства - его крестьянство - крошился, дробился, рассыпался и исчезал из отечества.
Трудно точно определить, сколько было сгублено крестьянских душ в селе с 20-х по 50-е годы, то - есть за тридцать лет лихолетья. Но неумолимые факты показывают, что в нём, не считая детей и стариков, умерших от голодовок и болезней, было физически уничтожено не менее ста двадцати человек. В 1917 – 1928 годы погибло одиннадцать человек, в 1929 – 1937 годы семьдесят четыре человека и 1941-1945 годы тридцать четыре человека. Как не страшно осознавать, но Отечественная война оказалась гораздо милосерднее внутренних "друзей народа".
Ещё до коллективизации село покинуло 15 процентов семей, после неё также 15, затем в войну и после неё, уехало ещё пятьдесят процентов семей. Из оставшихся на 1980- й год семнадцать дворов, большая часть не занимается крестьянством. Так погиб крестьянский род на моей малой Родине!
К 1980 году только в Солонешенском районе полностью исчезли сорок девять деревень, имевших около 2600 дворов и более шестнадцати тысяч жителей.

О самом же Фатее Яковлевиче Шипунове 31.01.2007г. в интернете я нашел статью главного редактора журнала "Наш современник" Станислава Куняева. Она была напечатана в 2004 году.
Вот уже десять лет, как нет с нами Фатея Яковлевича Шипунова, великого гражданина России.
Я помню его, неистового, страстного, горячего защитника извечного русского крестьянского уклада, непримиримого противника поворота вспять северных и сибирских рек, что грозило России грандиозной экологической катастрофой (ревнители этого поворота до сих пор не унялись, исподволь проталкивают эту русофобскую идею). Помню его выступления, собиравшие огромные аудитории, когда он неотразимыми логическими доводами разбивал в пух и прах все “обоснования” этого “проекта”, всяческих березнеров и заславских, яростно громил авторов теории “неперспективных” деревень.
— Назвали традиционную Россию — Нечерноземьем, да еще “зоной”! Это что ж за нация такая — “нечернозёмцы”?! — Его гневу просто не было предела.
Книга “Великая замятня”, полностью опубликованная на страницах “Нашего современника” в конце 80-х годов, рисовала перед потрясенными читателями трагическую картину разрушения мира русской деревни, русского деревенского космоса, единственного и неповторимого в мировой истории.
“…Нравственность незримыми путями распространялась от мира человека к миру животных и растений, от которых получала в свою очередь ответную реакцию. В нравственный мир человека включался мир сродных живых существ, которых он нарекал по именам, давал им смысл существования. Но в основе этого явления лежала любовь, которая была многогранна и всеобъемлюща: к отцам и дедам — к прошлому, к детям — будущему, к родителям — настоящему, к земле с ее животными и растениями — своей второй живой половине. Вот почему земля являлась не столь поприщем, сколько детищем крестьянина”.
“Как нам смирить великую замятню? — задавал себе и каждому из нас вопрос неистовый Фатей, видя приближение новой русской смуты. — Разве не достало ему (народу. — С. К.) быть не в соборности, слагаемой личным духом каждого, а только в перемалывающем все живое материальном механизме, питаемом материальной нечистью и духовной нечестью?.. И если наш народ не способен к сохранению и совершенствованию крестьянского строя, то не жить ему под солнцем! Но если он способен к тому, то будет вечен!”
Ныне, когда наступает заключительный акт разрушения русского крестьянского мира, когда начинают отчуждать, скупать и перепродавать землю во исполнение глобальной задачи “изменения менталитета русского народа”, вспомним еще раз эти слова Фатея Шипунова, бившего в набат на пороге роковых событий в истории России.
Вечная ему память!

И страничку в интернете посвящённую Шипунову Ф.Я.:
ШИПУНОВ ФАТТЕЙ ЯКОВЛЕВИЧ (1933—9.09.1994), УЧЕНЫЙ-ЭКОЛОГ, ИСТОРИК, ПУБЛИЦИСТ, ОБЩЕСТВЕННЫЙ ДЕЯТЕЛЬ.
ШИПУНОВ Фаттей Яковлевич (1933—9.09.1994), ученый-эколог, историк, публицист, общественный деятель. Родился в с. Топольное Алтайского края. Окончил Ленинградскую лесотехническую академию и аспирантуру Института географии АН СССР. Возглавлял Общественный Комитет спасения Волги и общественно-политическую организацию «Россия Соборная», был членом руководства Фонда восстановления Храма Христа Спасителя. Автор книг «Организованность биосферы», «Оглянись на дом свой», «Великая замятня» и мн. др. статей по проблемам биосферы, экологии и охраны окружающей среды. В 1992 вышла в свет историко-публицистическая книга Шипунова «Истина Великой России», отразившая судьбу русской нации за весь XX в. В н. 80-х Шипунов решительно выступил против проекта поворота северных рук. Один из первых выступил с инициативой возвращения православным верующим мужского монастыря Оптина пустынь и женского монастыря Шамордино (Калужская обл.).
Шипунов был одним из самых ярких и популярных деятелей патриотического движения 2-й пол. 80—н. 90-х.
Незадолго до смерти подготавливал проект создания мощной всероссийской организации, способной объединить самые значительные русские силы.
Был найден мертвым на своей даче в окрестностях Шамординского монастыря, на территории которого его и похоронили.
В. Хатюшин

***
В 2008 году райгазета тоже начала публиковать материалы о Фате Шипунове:
Наши земляки
Детство и юность Фатея Шипунова

18 ноября 2008 года в нашей газете был опубликован первый материал об известном учёном, экологе, публицисте Фатее Яковлевиче Шипунове. Мы продолжаем рассказывать читателям о нашем знаменитом земляке, и предлагаем воспоминания о нём двоюродной сестры Шипунова, жительницы с. Топольное Валентины Петровны Фёдоровой.
-- Родился Фатей в Елиново в 1933 году. Тогда это село было большим. В семье Якова Никалаевича (1908 года рождения) и Зинаиды Ермиловны (1907 г.р.) кроме Фатея было ещё четверо детей: старший – Алексей – с 1930 года, потом шёл Фатей, затем – Антонида – с 1940 года. В 1943 году родились двойняшки – Татьяна и Николай. Антониды и Татьяны сейчас уже нет в живых, а Николай и Алексей живут в г. Новосибирске.
Родители Фатея работали в колхозе. Тогда сено для общественного скота вручную косили, литовками. Вот бабы косят и поют, косят и поют. А у тётки Зинаиды – матери Фатея, -- говорят, и прокосы были шире, чем у остальных, и пела она лучше всех. Песенница была большая.
Школа в Елиново в то время была начальная, 4 класса. Фатей, когда её окончил, стал учиться в Тополинской семилетней школе. Жил он на постое у деда Никона. Его избушка стояла на берегу Ануя, в Заречье (так в Топольном называют микрорайон в окрестностях участковой больницы – С.Н.). Неделю отучится – на воскресенье домой, в Елиново уходит. Один какой-то год Фатей проболел, в школу не ходил, поэтому, в Топольном он вместо трёх лет учился четыре. Школу закончил в 1949 году или 1950 году, точно не помню.
В школьные годы Фатей, по-моему, сильно ни с кем не дружил, как-то сторонился сверстников. Рыбачил удочкой по Щебете, в ней тогда хариуса много было. Уходил с ружьём в тайгу, бывал на Бащелакском и Каракольском озёрах. Отец его – Яков Николаевич – любил охотиться, наверное, и Фатею это занятие передалось.
Ещё помню, у Фатея такая странность была -- в детстве – он днём мог случайно где-то заснуть. Тётка Зинаида, бывало спохватится: «А где у нас Фатеюшка?», а он в каком-нибудь укромном месте на улице сидит и спит. Голову уткнёт меж коленок и дремлет.
-- Почему Фатей Шипунов после окончания семилетки поступил в Бийский лесной техникум? – спрашиваю Валентину Петровну.
-- Я думаю, что рос он среди природы, речка, тайга рядом. Горы в окрестностях Елиново все исходил и излазал. Да и отец его потом стал лесником работать. Может, это всё и повлияло на выбор его будущей профессии, -- так ответила мне родственница Ф.Я. Шипунова.
В Тополинской средней школе следов об учёбе Фатея Шипунова найти не удалось. Говорят, что когда переезжали в новое школьное здание, архив выбросили. Нет ни книг приказов по школе, ни классных журналов тех далёких лет.
Повествование о Фатее Шипунове мы пока на этом заканчиваем. Наш земляк уехал в Бийск, в лесной техникум. Как складывалась его дальнейшая жизнь, вы узнаете из дальнейших публикаций.
Сергей НИКИТИН.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 4:48 pm

Ниже я привожу исследования Иосифа Горянинского о Топольном.
Эти записки сделаны лет сорок назад.
Сан Саныч.
В предгорьях голубого Алтая.
Первые поселенцы в Топольное прибыли в 1738 году. Заселение Сибири и Алтая произошло после раскола в религии. Первожителей Топольного называли кержаками. Они были старообрядцами по их религиозным устоям.
Выдающийся старообрядческий писатель Фёдор Евфимьевич Мельников \1874 - 1960\ в своих работах подробно описал историю старообрядчества на Руси. "Когда Русская церковь достигла наибольшего величия, в ней совершился раскол, разделивший всех русских людей на две половины – на две церкви. Это печальное событие произошло в царствование Алексея Михайловича и в патриаршество Никона в 1666 году. Царь и патриарх и их приемники и последователи стали вводить в Русскую церковь новые обряды, новые богослужебные книги и чины, устанавливать новые отношения к церкви, а так же к самой России, к русскому народу. Всё это послужило причиной церковного раскола. Кто последовал за Никоном, принял новые обряды и чины, усвоил новую веру, - тех народ стал называть никонианами. Сами же последователи Никона, пользуясь государственной властью и силой, провозгласили себя церковью православной, а противников Никона и его новшеств стали звать раскольниками, на них свалили всю вину церковного раскола. На самом же деле противники никоновских нововведений не совершили раскола: они остались при прежней, старой вере, ни в чём не изменили своей родной Русской Церкви. За что подверглись жесточайшим гонениям. Огромное большинство гонимых христиан побежало в пустыни, леса, в горы, вертепы, за непроходимые болота, на "край света". Они устраивали себе кое – какие убежища и приюты. Но и там власти их разыскивали, жилища разоряли и сжигали. Более двух с половиной столетий пребывало старообрядчество в гонении. Царь Пётр 1 провозгласил веротерпимость в государстве, ею широко пользовались в России разные вероисповедания: римско – католическое, протестанское, магометанское, иудейское и языческое. И только одни старообрядцы не имели свободы в родном отечестве. Духовных центров в истории старообрядчества было несколько. Наиболее прославились своей церковной деятельностью Керженец, Стародубье, Ветка, Иргиз, и Ргожское кладбище в Москве.
Керженец. Это название реки, протекающей по Семёновскому уезду Нижегородской губернии, и впадающей в Волгу. По нему и называется вся местность, охватываемая течением реки. В 17 веке здесь был густой непроходимый лес. В нём была возможность укрываться гонимым христианам от беспощадных врагов своих. К концу семнадцатого века на Керженце существовало до сотни обителей – мужских и женских, в них спасалось и подвизалось более семисот иноков и около двух тысяч инокинь. Вся окрестность реки Керженец была исключительно староверческой. В Керженских обителях проходили многочисленные старообрядческие сборы; здесь принимались священники, ушедшие из никонианской церкви, отсюда они посылались по всей России для исправления церковных треб, здесь же составлялись сочинения в защиту старой веры, воспитывались её проповедники, писались иконы, книги, тетради.
При Петре 1 началось разорение этого духовного центра старообрядческой Церкви. Главным гонителем древлеправославных христиан в этой местности, как и во всей Нижегородсой губернии, был Нижегородский архиепископ Питирим. Он именно и царя возбуждал против старообрядцев. Тогда многих керженских староверов сослали на каторгу, подвергали пыткам, казнили. В Нижнем Новгороде был казнён знаменитый старообрядческий диакон Александр, составивший замечательную книгу ответов на вопросы Питирима: ему отсекли голову, а тело сожгли и бросили в Волгу. Архиепископ Питирим за свою столь усердную деятельность получил от самого Петра титул "равноапостольского". Вследствие такого гонения огромные массы старообрядцев бежали в Пермский край, в Сибирь на Алтай, в Стародубье, на Ветку "в глухие необжитые места".
О Сибири шла молва, как о крае нехоженых троп, о несметных площадях целинных земель, множестве птиц, зверей и рыбы.
В Топольное первые девять семей прибыли в конце апреля 1738 года. Остановку сделали у родника. С солнечной стороны горы вытекал хрустальный родник. Место благодатное, в долине течёт река Ануй, горы, лес. Эти первопроходцы срубили себе временное жильё и начали готовиться к полевым работам. Здесь же у горы стояло несколько юрт алтайцев. Они помогли поселенцам. Для русских это была чужая земля, так как здесь было Джунгарское ханство.
Граница России в то время проходила по линии редутов и крепостей Бикатунской, Ануйской – при впадении реки Ануй в Обь, Колыванский редут – современная горная Колывань. Местные Алтайцы заступились за первопоселенцев от заехавшего в Топольное разъезда князя Абака.
Постепенно сюда стали прибывать русские из других мест России, которые уходили из центральных областей от малоземелья.
С новым притоком русских поселенцев в Топольное, семьи алтайцев стали постепенно переселяться в Каракол, Усть – Кан, Марчату и Песчанку. А само Топольное стало расстраиваться. Оно разделилось на две части – центр и загорье. Разделению села на две части послужило естественное препятствие – притор, близко примыкающий к склону горы Острушки. Это препятствие обособило и народ, проживавший в той и другой частях.
Запись о первых Русских, пришедших в Топольное была сделана со слов Афанасия Осиповича Зиновьева – прямого потомка первопереселенцев. Его прадед возглавлял клан старообрядцев с первого года прибытия на новое место с 1738 года. Сам же Афанасий Осипович был старостой тополинской сборни. Он рассказывал, что его предки покинули места Киржача – Керженца из – за Питиримского гонения. Нижегородский архиепископ, который сначала был учителем и проповедовал "древнее благочестие" по скитам и лесам, затем вернулся в лоно государственной церкви, стал ревностным гонителем раскольников. К 1739 – м годам стараниями Питирима были уничтожены почти все Керженские и другие скиты.
Афанасий Осипович выделялся физической силой и феноменальной памятью. В зимнее время ходил без шапки. Силой и выносливостью он уродился в своего деда Ивана Ефимовича. Следует отметить, что он в течении всей своей жизни не знал, что такое болезнь зубов, недомогание, какая – ни будь болезнь. Это был настоящий богатырь. Он много рассказывал о жизни, быте, обычаях и нравах кержаков. Староверы жили по народному календарю. Весь год распределялся по периодам, у каждого периода своё название.
МЯСОЕД начинался с 7 января – Рождество. Длился от шести до десяти недель. В мясоед входили святки \с 7 по 19 января\, масляная неделя \ последняя неделя мясоеда\.
ВЕЛИКИЙ ПОСТ – семь недель постоянно. После Великого поста, пятидесятница до Троицы, сюда же входит одна неделя Пасхи.
После Троицы неделя весны Заговение яичное, после Заговения – Петровки до 12 июля.
С Петрова дня \12 июля\ - сенокос. Все дружно выезжали на покос. Этот период так и назывался "Покос". После покоса наступали Спасовки с 14 августа по 28 августа. В Топольном из спасовок особо отмечался "Средний спас". Ели рыбу и мёд. В этот период жали хлеб.
Второго Августа "Ильин день" это был самый большой праздник у алтайцев. Они празднуют только один день в году. Одевали свои лучшие наряды. Шубы крытые атласом, шапки сшитые из мерлушек ягнят. Форма шапки представляла, как бы рог в переди. Такие шапки носили женщины.
Осенины с 28 августа по 14 сентября.
10 сентября "Иван Постный" круглого не едят, щей не варят, мак не срезают, картофель не копают, не берут в руки топора и лопаты.
Бабье лето с 14 сентября до 28 сентября. Продолжали скирдовать снопы, обрабатывать лён.
Весь октябрь до 28 ноября назывался "Осень". Свадьбы осенью почти не проводились. Все были заняты работой.
Филипповки с 28 ноября до 7 января. Молотили хлеб, продолжали обрабатывать лён. Во время работы пелись трудовые песни, связанные с крестьянской работой.
В мясоед принималась пища разнообразная: мясная, молочная, постная.
В масленницу – мясное не ели – только рыбное и варёная стряпня в масле.
В Великий пост – ели пищу постную \постное масло, крупы, овощи, хлебный квас\.
С Пасхи до Троицы и яичного заговения опять кушали различную пищу: мясную, молочную, постную. В Петровки кушали постную пищу до Петрова дня.
В период сенокоса ели молочную и мясную пищу.
Спасовки – опять кушали постную пищу. Только в Средний Спас кушали рыбу \19 августа\.
Чай кержаки не пили. Вместо чая – хлебный квас.
Чеснок не садили и не ели.
После того, как покушают, пили квас все из общего кувшина. Таков был закон. Пока стряпка не отстряпается – кушать не начинали. За стол садилась вся семья, а семья доходила до двадцати пяти человек. Команду для начала еды подавал старший по дому. Супы подавались в больших деревянных чашах, ложки тоже деревянные. Мясо подавалось на общей сковороде. Были различные каши и кисели. Большими семьями жить было выгодно. Скота держали помногу, потому что позволяли угодья. На работу в поля выезжали всей семьёй. На покос уезжали на неделю – от бани до бани. Дома оставались только немощные старики, да малые дети. А ребёнок в четыре года уже ездил верхом на коне.
Работали только в будни. По воскресениям и годовым праздникам отдыхали. Ездили по гостям, за ягодами, на рыбалку.
В больших семьях взрослые спали на полу, старые на печи, ребятишки на полатях. Русские печи занимали одну четверть комнаты. В них пекли хлеб, парили в корчагах квас, в чугунах варили супы.
Земель было достаточно, занимались скотоводством, пчеловодством, мараловодством, земледелием. Были большие огороды.
Сибиряки умели не только работать, но хорошо и весело проводили праздники.
С Рождества до Крещения – Святки в это время проводились игрища. Парни откупали комнату, там собирались девушки и парни. Играли в различные игры и пели песни и частушки под балалайку и гармонь.
После Святок начинались посиделки. Собирались в дома поочерёдно. На посиделках рассказывались деревенские новости, истории, как вымышленные, так и настоящие, пелись песни.
После Крещения проводились свадьбы, до Масленницы. В свадебном обряде принимало участие много людей и самыми почётными были певцы и музыканты.
После тог, как невеста уже запросватана, к ней приходят подружки и шьют свадебный наряд для жениха и невесты. При этом подружки припевали невесте различные песни, касающиеся жизни девушки замужем.
"Вы, любезные мои подруженьки".
Вечерами подружки с невестой ходят по квартирам родственников и под окном припевают "Зореньку". После пения родственница выносит им гостинцы и они идут дальше. Пока невеста ещё живёт дома, к ней приезжает жених с родственниками и гостинцами, чтобы одарить невесту и подружек.
Подружки жениху припевают "Ты приезжий, гостенёчек".
В последний день перед свадьбой подружки моют невесту в бане. Перед тем, как идти в баню, подружки идут к жениху за веником. Веник наряжают цветными тряпочками, поднимают в руках кверху, идут и поют песни. После того, как помоют невесту, отдохнут и едут к жениху ужинать. Жених должен угощать гостей. Когда наступал день свадьбы, жених с дружкой едет за невестой. Девушки и ребятишки не пропускают нарядную повозку с женихом и дружкой, поддразнивают жениха. Чтобы откупиться он раздаёт пряники, конфеты и мелкую монету. Только тогда его пропускали и переставали дразнить.
Припевалась песня "Кони под коврами".
Когда жених подъезжал к воротам невесты, припевалась шуточная песня "Ой, хмель во саду". Подружки, когда одевают невесту поют "Родимая моя маманька". Когда жених с дружкой и свахой заходят в дом невесты, начинается продажа косы, которая плетётся из соломы. Плетут три косы, украшают лентами и привязывают колокольчик или шаркунчик. Брат невесты косы трясёт, колокольчик позванивает, а на подносе стоит пустой стакан. Он приговаривает: "Без монеты, косы нету. Без пятитки не пойдёт. Без покрышки мышь пойдёт.
В стакан кладут монеты и бумажные деньги.
После продажи косы встают из – за стола подружки и невеста. Жених старается быстрее схватить невесту за руку, чтобы подружки не украли. Жених с невестой садятся за стол, рядом свахи и дружки. Девушки припевают: "Отставала лебедь белая". После этой песни все выходят из – за стола, а подружки припевают: "Ласточка касатая". Все выходят из дома невесты и едут в молельный дом. Там сваха невесты держит икону над головой невесты, а сваха жениха – над головой жениха. Наставник скрещивает руки молодых, свою руку кладёт сверху и три раза обводит вокруг налоя.
Дают пить из чашки воду и приговаривают: "Горько или сладко пили из одной чашки, горько или сладко прожить вам жизнь вместе". После этого едут в дом жениха. Припевалась песня: "Выйди, мати, припади к воротам,.
чей сокол едет? Везёт соколицу, красную девицу, в доме домовницу, в поле работницу, на реке мытицу".
У жениха в доме за стол садятся жених с невестой, свахи и дружка. Невесту огораживают белой шалью и свахи начинают окучивать невесту в кичку. Женихова сваха плетёт правую косу, невестина сваха – левую. Косы обматывают, укладывают вокруг головы и одевают кичку, кокошник и подзатыльник. Сверху кички одевался красивый платок, сложенный жгутом, концы платка запрятывались. В это время припевалась песня "На море, на морюшке". Все гости садятся за стол, а молодые выходят из – за стола. Стоят перед столом и с ними дружка он объявляет: "Сват и сватьюшка, что вы нашим молодым пожелаете?" Начинают отводить столы. Молодые за каждый подарок кланяются до земли. После того, как отведут столы, молодые садятся за стол. Начинается пирование, смех, шутки, песни, пляска. На завтра продают курник. Курник продаёт дружка. Кто больше даст, тот и выкупит. Торг идёт между роднёй невесты и жениха.
Сначала празднуют на стороне жениха. потом переезжают на сторону невесты. "К тёще на блины".
На свадьбе пелись песни, где восхваляли жениха и невесту "Виноград в саду цветёт". Пелись и грустные песни, похожие на плач. Ведь подчас девушку выдавали против её воли, за нелюбимого.
Масленница – проводы зимы.
Этот обряд относится к тем временам, когда славяне были язычниками, не умели объяснять явления природы. Люди старались задобрить её, расположить к себе и очеловечить. После долгой, холодной зимы в деревне свои заботы. С наступлением весны пораньше обработать землю, подготовить её к севу, чтобы получить богатый урожай. Вот и казалось, что если напечь круглых, как солнце, масляничных блинов, сжечь за околицей соломенное чучело то солнце раздобрится, скорее растопит снег, наступит весна, а там и до нового урожая недалеко.
На масленницу катались на лошадях, особенно последние три дня: пятница, суббота, воскресенье. Лошадей наряжали в красивую сбрую. Отдельно наряжали одну лошадь. На ноги ей одевали полосатые штанины, на салазки ставили плетёный короб, в который садился гармонист с девушками. Накрывали повозку палаткой и ездили по селу с песнями и частушками. По вечерам парни засёдлывали лошадей, брали верёвку, к её концу привязывали солому, зажигали и ездили по дороге вдоль деревни, называлось "жечь Масленицу". Пожилые люди друг с другом прощались "Прощёный день".
После масляницы в понедельник рано утром до завтрака мылись в бане, посуду тоже всю перемывали – называлось чистый понедельник.
Начинался Великий пост, ели только постную пищу семь недель до Пасхи. В пост песни не пели. Женщины ткали холсты, мужчины готовились к весеннему севу. Через семь недель встречали Пасху – крашеными яйцами. Яйцо круглое, как Солнце, когда лучи солнца освещали яйцо, оно переливалось различными цветами. Поэтому яйца стали красить в угоду Солнцу. В субботу перед Пасхой красят яйца и делят по паям на членов семьи. В воскресение на Пасху встают до рассвета, завтракают, разговляются яйцами, подом опять ложатся спать. Днём молодёжь и дети набирают яиц и идут катать яйца с горки. На третий день Пасхи разрешалось водить хороводы, качаться на качелях и петь песни. Весенние хороводы водили до Троицы – пятьдесят дней. Этот период называется пятидесятница. Перед Троицей, в четверг, девушки шли в лес заплетать венки. В Троицу венки несли на реку и пускали в воду. Выбирали, где течение тихое. По венку определяли: кто этот год переживёт, а кто умрёт. Если венок не тонет – к жизни, если потонет – к смерти. В этот день девушки одевали свой лучший наряд. Пелись лирические песни "Соловей да кукушечку уговаривал", "Как на речке, на лужочке".
После Троицы, следующие воскресение называлось "Яичное заговение". После него наступали Петровки.
Во время работы пелись трудовые песни они облегчали работу, с песней работалось дружней, организованней. веселей.

В синей дымке видна Будачиха,
В снежной шапке Острушка стоит.
Всё здесь мило и всё так красиво,
Всё о крае родном говорит.

Если спросят меня, я отвечу,
что из всех областей и краёв.
Нет прекраснее места на свете,
Чем родное Тополное моё.

Земли, принадлежавшие тополинскому обществу, занимали обширную территорию. Границами были нынешние посёлки Глинянное, Барсуково, сёла Туманово, Белый Ануй, бассейн реки Щебета до участка Рыбное и Казанды. Основным занятием русских первое время было скотоводство, охота и рыбацкий промысел. Окружающие Топольное места были богаты промысловой дичью: глухарями, утками, рябчиками. На горных лугах паслись табуны диких коз, маралов. В россыпях и ущельях бродили хищники: медведи, рыси, волки. Много было и ценного пушного зверя: лисиц, белок, соболей, горностаев.
Большое количество диких пчёл в урочищах Казанды, в лесах гор Орешной и Будачихи привлекало внимание русских жителей, и год от года начало развиваться пчеловодство. У первого поселенца Топольного Лариона Архипова количество пчёлосемей доходило до девятисот. Не имея инструмента для распиловки и обработки древесины, владельцы пасек вынуждены были размещать пчёл в ульях дуплянках, внутри которых крепились крестовины для крепления вощины, с боковой стороны вырубалось отверстие для выемки медовых сот. Вплоть до Октябрьской революции жители Топольного на конном транспорте, объединяясь в обозы, везли продукцию в г. Бийск, купеческий центр Алтая. Здесь сосредотачивалась вся торговля с Монголией и Горным Алтаем. В обмен на мёд, рыбу, пушнину Тополинцы получали от купцов промышленные товары, плуги, бороны, посуду и др. Пронырливые купцы обирали тополинцев и жителей других сёл. Они колесили по сёлам, скупая за бесценок всё добытое кропотливым трудом.
В шестидесятых годах 19 го века, путешествуя по Алтаю, академик Радлов писал, что одному бийскому купцу за несколько выделанных беличьих шкурок для шапки два шила, ценою в несколько копеек было присуждено получить с алтайца восемьдесят одного быка. А купец Мокин, приехавший на Алтай с капиталом в тысячу рублей, стал через пятнадцать лет иметь пятнадцать миллионов. Большие доходы от торговли имел купец Кучковский, живший в селе Дёмино. Особенно часто торговал наездом купец Чирков Иван, в последствии обанкротившийся.
Правительство и местные власти плохо заботились о населении, о его культурных потребностях, медицинском обслуживании и народном образовании. На весь Бийский уезд приходилось девять медицинских участков, из которых только семь \Бийский, Смоленский, Алтайский, Сибирячихинский и другие\ имели своих фельдшеров, а Верх – Ануйский, Чёрно – Ануйский и Тополинский их не имели. Следовательно медицинское обслуживание отсутствовало. Эпидемические болезни: оспа, тиф, скарлатина, дифтерия, а в 1908 году была вспышка эпидемии холеры, уносили сотни тысяч жизней.
Только в начале двадцатого века \1903 г.\ была открыта в Топольном первая школа. В ней обучалось всего пятнадцать детей из богатого сословия, а для детей бедных землепашцев и скотоводов в ней места не было. \ох и врать!\ Единственным местом развлечения в летний период у тополинцев был склон горы Баянихи, где проводились танцы, хороводы, игры в лапту. В зимнее время на льду Ануя играли в бабки и взрослые и дети, по праздникам молодёжь собиралась на игрища, в домах, которые откупались для этой цели молодёжью. В дореволюционном Топольном считалось за роскошь одеть плисовые шаровары или сатиновую юбку с оборками и кофту с перелинкой, обшитую лентами, а так же плисовые подболочки, одеваемые только на моление.
Только кулакам – мироедам таким, как В. Ф. Архипов было привольно и вольготно. У них были машины облегчающие труд. – жнейки, молотяги – брызгалки, маслобойки и другие. У них была и одежда из бархата, плюша, дорогого сукна и тканей. Беднякам же приходилось убирать своё урожай серпами, молотить цепами и лошадьми, мять лён и коноплю деревянной мялкой, а женщинам и девушкам длинными зимними ночами сидеть за прялкой и при свете лучины, под звуки заунывных песен о нелёгкой доле, прясть, прясть для того, чтобы потом выткать полотно для рубашки или платья.
Когда в центре нашей родины Москве и Петербурге в 1917 году одержала победу Великая Октябрьская Социалистическая революция, в Топольном ещё во всю хозяйничали кулаки и белогвардейцы. Чуя свой бесславный конец, они зверски издевались над деревенской беднотой. Устраивали гонения на тех, кто с нетерпением ждал прихода советской власти. Руководимый барнаульским партийным комитетом рабочий класс и крестьянство Алтая, не смотря на угрозы кулачества, поднялись в 1919 году на решительный штурм царских твердынь. В городах и сёлах создавались партизанские группы и отряды. Отряды объединялись в полки и дивизии и растекались по лесам и дорогам Алтая. Появились такие отряды и в предгорьях. В июне 1919 года своё наступление на кулачество и белогвардейцев начал из села Малый Бащелак партизанский отряд, в который влилось не мало жителей сёл Сибирячихи, Солонешного, Тальменки, Топольного. Многие из них, такие как Е.Ф. Стрельцов, Т.О. Черепанов, С.Н. Бурыкин, Ф. Ф. Фефелов, А. М. Огнёв, А. К. Старков и другие, стали активными организаторами и боевыми командирами. В посёлке Рыбное Тополинского сельсовета проживает сейчас Лазарь Галактионович Плотников, который вместе с Григорием Степановичем Беляевым принял первое боевое крещение в бащелакском бою. Л. Г. Плотников был избран тогда партизанами комиссаром отряда, а затем почти до конца боёв за власть Советов Л. Г. Плотников возглавлял следственную комиссию В партизанском полку Ивана Липантьевича Никифорова. Кулаки и белогвардейцы упорно защищались от наступавших партизан и красногвардейцев. Они под страхом смерти запрещали жителям спасать раненых партизан, оказывать им какую – либо помощь. А над теми, кто попадал им в руки, они жестоко издевались. Однажды с горы Будачиха спустились в Топольное к дому Зиновьва Потапа Андреевича два паренька - добровольца из отряда П. Ф. Сухова. Жена Потапа Андреевича Марья Ефимовна дала им хлеба, а окружившие соседи начали рассказывать дорогу. Да не успели обессилившие парни уйти от рук палачей. В это время мимо проезжал кулак Архипов В. Ф.. Увидев красногвардейцев, он зло крикнул: "Не хлеба вам, сукины сыны, надо, а плеть". И, несмотря на уговоры односельчан, погнал их вброд через Ануй на расправу белогвардейцам.
Но многих борцов за власть Советов тополинцам удалось спасти от рук ненавистных палачей. Отец Печенкиной Праскофьи, которая проживает сейчас в Топольном, Зиновьев Антон Прокопьевич спас от белогвардейцев не одного суховца и партизана. Среди спасенных был и товарищ Чикишев, который в 40 – е годы работал секретарем партбюро Карповского совхоза. Как ни бесновалось кулачество, белогвардейцы, что ни предпринимали они, а Советская власть на селе укрепилась. Управлять советами народ доверил своим верным односельчанам. Первым председателем Сельского совета в Топольном был Михаил Алексеевич Ешоткин, а после него избрали Афанасия Ильича Телегина. Была создана в Топольном и партийная Ячейка, секретарем которой являлся в 1921 – 22 годах Малофеев Николай Григорьевич. Первыми коммунистами и партизанами Топольного были И. М. Тарских, П. М. Тарских, Ф. М. Шигин, К. М. Юшкин, Ф. Ф. Карпов, Ф. Н. Зиновьев, Е. М. Клепиков и другие. Враги Советской власти не успокаивались и в те дни. Банда Пьянкова, Орлова и Тырышкина в июне 1922 года совершила покушение на славного сына партии, секретаря партъячейки Н. Г. Малофеева и убила его. В том же году был зверски изрублен карателем "Филькой Алешихиным" – Архиповым Филипом партизан Полиэт Максимович Тарских. Но ни убийства, ни шантаж не пугали тополинцев. В селе была создана и первая комсомольская ячейка, секретарем которой избрали Михаила Ивановича Алдухина, проживающего нынче в Усть – Кане. Политическую линию вел и разучивал "Марсельезу", "Варшавянку" и другие революционные песни с комсомольцами Николай Кухаренко. Комсомольцы оказывали помощь семьям погибших партизан, Выступали с концертами перед беднотой (кулаки на них не ходили), а по вечерам учились коллективно грамоте. Из первых комсомольцев, вступивших в ячейку в 1920 году, в настоящее время проживает в Топольном Аникина – Юшкина Лукерья Петровна. В 1932 году Лукерья Петровна была принята в Ряды нашей славной коммунистической партии, членом которой является и в настоящее время. 1929 год явился поворотным годом у жителей Топольного от мелких единоличных хозяйств к созданию крупного коллективного хозяйства. В этот год образовалась первая коммуна "Гигант", в состав которой вошли крестьяне Топольного, Белого Ануя, Тележихи, Елиново и Глинянного.
В 1930 году коммуна была реорганизована в колхоз "Беднота", а затем его разъединили на два – за горой образовали другой колхоз – имени ордена Ленина. Активными организаторами первого колхоза "Беднота" явились Киреев Аким Герасимович, Оргин Тимофей Антонович, Медведев Яков Севастьянович, Карпова Евдокия Яковлевна, Аникина Лукерья Петровна и многие другие. Первым председателем этого колхоза был 30 – тысячник ленинградец Борис Красавин. Организация колхоза намного облегчила жизнь крестьян – бедняков. Легче стало трудиться, легче обрабатывать землю, и экономика начала постепенно укрепляться. Рос колхоз, крепло и его хозяйство. А позже на месте двух был создан один укрупненный колхоз имени ордена Ленина с развитым многоотраслевым хозяйством. Благодаря последовательной Ленинской политики нашей партии и Советского правительства, огромной их заботы об улучшении материального и культурного уровня трудящихся, условия жизни тополинцев с каждым днем улучшались. Общественное хозяйство год от года оснащалось современной техникой. Вместо сохи и конного плуга на поля колхоза вышли мощные тракторы, вместо молотилки – брызгалки хлеб стали убирать комбайны. Если в 1932 году в артели "Беднота" насчитывалось в общественном порядке всего 26 дойных коров и около 100 лошадей, то к 1957 году поголовье коров увеличилось более чем в 10 раз. Во много раз увеличилось и общее поголовье крупного рогатого скота и овец. 1957 год внес в жизнь тополинцев новые изменения. На базе колхоза имени ордена Ленина была организована ферма Медведевского совхоза, а в 1958 году эта ферма влилась в состав Солонешенского маралосовхоза, центральная усадьба которого была перенесена в село Топольное.
Решения 21 съезда и последующих пленумов Центрального Комитета Коммунистической партии Советского Союза вдохновили тружеников Топольного на славные подвиги во имя светлого будущего – коммунизма. Где бы не работали тополинцы в совхозе, в школе, на маслозаводе, в лесничестве или в других учреждениях – у всех у них одна цель, одна задача – добиться в этой семилетке новых трудовых успехов в создании материальных благ и в воспитании человека коммунистической эпохи. Каждый рабочий и служащий знает, что всё, созданное его трудом, сейчас поступает не в распоряжение кулака Архипова или купца Кучковского, а вкладывается в общее благополучие общества, в новый расцвет Родины, в улучшение материального и культурного уровня советских людей.
Было время, когда в Топольном не было ни одного грамотного жителя. А сейчас в селе насчитывается одиннадцать человек с высшим и незаконченным высшим образованием, среди них: восемь учителей и три специалиста совхоза; более шестидесяти человек тружеников совхозного производства, учителей, работников больницы, рабкоопа, лесничества имеют специальное среднее образование. Многие из них обучаются заочно в различных вузах страны. Ежегодно 1 сентября в Тополинскую среднюю школу приходят учиться более двухсот детей рабочих и служащих. В их распоряжение предоставлено два благоустроенных здания школы, оборудованных приборами, наглядными пособиями. Здесь они постигают основы науки, готовят себя к самостоятельной жизни, и, окончив среднюю школу, пополняют армию строителей нового общества. Сейчас в Топольном есть, где развернуть свои таланты и способности не только молодёжи, но и людям старшего возраста.
В общественном хозяйстве Маралосовхоза в настоящее время имеется 1200 голов крупного рогатого скота, в том числе более 350 дойных коров, а к концу 1965 года их будет 600 голов; 2000 овец, 326 лошадей, 1250 маралов, а к концу 1965 года их будет более 2000.
Есть чем и обслуживать это многоотраслевое хозяйство. Машинный парк совхоза насчитывает 27 тракторов всех марок, 20 сеялок, 29 плугов, 24 автомашины, 15 комбайнов, три доильных агрегата, которые в ближайшее время полностью заменят ручной труд доярок, две электростанции и много другой сельскохозяйственной техники. С каждым годом ручной изнурительный труд рабочих заменяют современные отечественные машины. Благодаря их внедрению резко повышается производительность труда рабочих, увеличивается производство сельскохозяйственной продукции. За пять месяцев 1957 года в бывшем колхозе имени Ленина было надоено на корову 599 килограммов, а в 1960 году по состоянию на первое июля в совхозе надоено 848 килограммов, а ферма имени ордена Ленина надоила 1037 килограммов молока на корову.
Вместе с ростом производительности труда, растут и материальные доходы рабочих и служащих совхоза. Если в 1956 году средний заработок колхозников составлял в переводе на деньги 250 – 300 рублей в месяц, то в 1959 году – 600 – 800 рублей в месяц.
Когда в 1925 году Яков Севастьянович Медведев прибыл со своей семьёй из Смоленского района в Топольное, то в течение нескольких лет доходу его единоличного хозяйства были настолько мизерными, что их едва хватало, чтобы в году свести концы с концами.
Сейчас семья знатного мараловода, как и десятки семей других Тополинцев, живёт в полном обеспечении и достатке. Не так давно на свои сбережения члены семьи приобрели радиолу "Урал -57" и много других ценных вещей.
За последние три года рабочим и служащим совхоза и учреждений села построено 55 жилых домов, кроме этого 106 домов капитально отремонтировано. Прочно вошло в быт жителей села радио и электричество. Постоянными спутниками трудящихся стали книги, газеты и журналы. В распоряжение жителей Топольного предоставлена государственная библиотека с книжным фондом более пяти тысяч экземпляров.
Для советских людей сейчас предоставлены неограниченные возможности участия в хозяйственной, политической и общественной жизни страны. Десятки бывших тополинских крестьян выросли в опытных партийных, советских и хозяйственных руководителей.
В прошлом безлошадный крестьянин, партизан Филипп Данилович Белозерских долгое время работал на ответственных руководящих постах, а сейчас он возглавляет совет престарелых. Его сын Пётр Филиппович закончил военную академию и в звании майора Советской Армии руководит одним из военных подразделений. В звании майора служит в рядах армии и другой сын – Василий.
Дочь крестьянина – бедняка, одного из организаторов колхоза Акима Герасимовича Киреева, Анна Акимовна Сиднева сейчас заведует Елиновской начальной школой.
Бывший воспитанник Тополинского детдома Алексей Васильевич Халтурин, работает начальником Турочакского отделения милиции Горно – Алтайской области.
В городе Москве работает в органах МВД Николай Васильевич Жуков – сын тополинского пенсионера Василия Жукова.
Николай Иванович Семиряга, несмотря на то, что он ушёл на пенсию, оказывает посильную физическую помощь совхозу. Представители старшего поколения Тополинцев сейчас избрали Семерягу председателем Совета пенсионеров, и под его руководством члены Совета ведут большую общественную работу.
Пётр Кузмич Епрынцев начал свою трудовую деятельность рядовым колхозником. Затем избирался членом правления, председателем сельхоз артели, а в последнее время, до ухода на пенсию работал управляющим фермой. И куда бы не направили его – всюду он оправдывал доверие односельчан.
Около двадцати лет тому назад начал свою трудовую деятельность в качестве секретаря сельского совета Пётр Михайлович Леонов. На протяжении этого времени расширялся его политический кругозор, повышались практические знания. С секретаря он вырос до председателя сельского Совета, долгое время руководил укрупнённым колхозом им. Ордена Ленина, затем был направлен на работу секретарём партийного бюро совхоза. Тополинцы вновь избрали его председателем сельского совета.
Труд каждого жителя Топольного из тяжелого бремени превращается в необходимую потребность. Поэтому не случайно растут с каждым годом ряды преобразователей Топольного, ряды передовиков социалистического производства, таких, как старейшие доярки Елена Федотовна Зиновьева, Мария Зиновьевна Анюнина, Маланья Гурьяновна Карпова, трактористы Сергей Казанцев, Иван Осипов, мараловоды Полина Волкова, Михаил Кузнецов, чабан Анисим Родионович Зырянов, шофёр Юрий Архипов, кузнец Иван Владимирович Конинин, учителя Нина Ивановна Майдурова, Анна Леонтьевна Образцова, работники маслозавода и лесничества Анна Гавриловна Филиппова, Василий Иванович Осипов, десятки других рабочих и служащих организаций и учреждений.
В настоящее время в Топольном имеется довольно сильный актив, способный вести за собой население на решение любых задач. В числе его насчитывается семьдесят пять членов КПСС, восемьдесят комсомольцев и около двадцати человек беспартийных. Итоги первого полугодия показывают, что труженики Маралосовхоз и других учреждений Топольного настойчиво борются за претворение в жизнь обязательств, принятых на второй год коммунистической семилетки. И чем раньше они их выполнят, тем выше будет материальный и культурный уровень жизни каждой тополинской семьи.

Иосиф Горянинский. Директор Тополинской средней школы.

Далее вспоминает Валентина Петровна Фёдорова жена Иосифа Дмитриевича Горянинского. Её имя хорошо известно жителям Солонешенского района. И вот почему: благодаря её краеведческой работе восстановлены многие страницы истории района. Неугомонный человек, неустанный энтузиаст возрождения народных традиций, она сама сделала многое для того, чтобы бесследно не канули в прошлое интереснейшие традиции и обычаи наших предков. Здесь воспоминания Валентины Петровны о годах Великой Отечественной войны.

1941 год. Нам предстояло учиться в седьмом классе.

- С 1 сенября 1941 года мне предстояло учиться в седьмом классе. На торжественной линейке нам сказали, что занятия начнутся лишь с 1 октября. "Время военное, мужчины ушли на фронт, колхозам нужна помощь в уборке урожая". – сказали нам.
Все старшие классы распределили по колхозам, наш 7 – ой отправили в Барсуково. Велели взять с собой всё необходимое. Но много ли унесёшь в руках?
Разместили нас в колхозной конторе, на ночлег мы укладывались на полу. Нашей работой было сносить снопы в кучу для того, чтобы их потом складывали в скирды. Лошадей почему – то в селе не было, и носить снопы было непросто. До сих пор помню какие они были колючие. Работали весь световой день, а главной пищей была картошка, хлеба на всех не хватало, а о супе приходилось только мечтать.
С 1 октября начались занятия, и одновременно заготовка дров для школы.
Женщины возили лес на лошадях, мы, девочки, пилили его пилой на чурки, а мальчики кололи. Потом нашей заботой ещё было занести эти дрова в школу к печам, чтобы сторож потом их затопил.
После сдачи экзаменов за седьмой класс нас опять отправили в колхоз, на этот раз в Черемшанку. Садили капусту и табак. Затем поехали в Большую Берёзовку полоть в ручную полосы хлеба. Представьте себе такую картину: жара изнуряющая, а мы руками дёргаем осот. К вечеру ладони нестерпимо горят, с ног до головы в пыли. Купание в Ануе было настоящим блаженством.
Спали мы на чердаке какого – то дома. Питались очень плохо: хлеб из овса, просеянного через решето. Откусишь его, а колючки язык и небо колют. Однажды наш руководитель, к сожалению, не помню его имени, отправил нескольких мальчишек ловить рыбу на Ануе. Наварили ухи и овсяный хлеб стал не так страшен.
Обратный путь из Б – Берёзовки показался нам короче вдвойне. Дома вновь ждала работа. Маму отправили на сеноуборку, заботы по хозяйству остались на мне.
Хлеб выдавали по карточкам: 400 грамм – на рабочего, 200 - на иждивенца. Нам на троих давали 800 грамм.
Вся надежда была на корову, которую так трудно было кормить, которая одновременно была и за коня.
Старались садить больше картофеля и тыквы, они были основными продуктами питания.
Осенью мы отработали на уборке в Казазаево, а с началом занятий вернулись к заготовке дров. Добавилось ещё одно дело: долбить лёд на канаве, по которой шла вода на электростанцию, снабжающую светом райком.
При этой постоянной загруженности работой и учёбой в школе очень часто проводились интересные вечера. Хоровой кружок, например, у нас вёл преподаватель военного дела Григорий Горбачёв. Члены драм кружка ставили интересные пьесы на военные темы. Помню, какими талантливыми артистами были Иван Сибикин, Мария Денисова.
На уроках военного дела мы изучали устройство винтовки: нужно было разобрать и собрать её. До сих пор помню слова: "затвор, стебель, гребень, рукоятка".
Ещё у девочек была медицина. На практику мы ходили в больницу: учились обрабатывать раны, делать перевязки.
А ещё до сих пор в памяти пироги, которыми кормили нас в школьном буфете. Стряпали их на пекарне, и рецепт был прост: слой картофеля, натёртого на специальной машинке, потом рубленая варёная свекла, а сверху вновь картофель. Пирог получался огромный и когда его провозили в школьный буфет, продавец делила его на порции по 250 граммов. На большой перемене дежурный раздавал каждому по кусочку. Каким вкусным был этот пирог!
Обидно даже и теперь осознавать, что в то же время, когда все голодали, в буфете райкома партии были прекрасные продукты для служащих, работников райисполкома, НКВД.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 4:50 pm

продолжение от Сан Саныча

"...В лето1736 года, продавши недвижимое имущество, выехали из Киржачей в Сибирь в поисках Беловодья. В лето 1738 года за день мая остановились у родника-озера близко аила киргизов из двух десятков юрт. Дальше не поехали, поломалось колесо у телеги Филипповой Марфы. У неё муж умер в Киржачах, с ней ехало четыре сына. Так здесь на месте нынешнего Топольного и остановились на жительство..."
Порой стоя где-нибудь над Топольным, вдруг остро почувствуешь, как прекрасна окружающая природа и начинаешь понимать, почему наши предки остановились именно здесь. И, конечно же, не сломанное колесо стало причиной их остановки на века. Мой прадед Анфим Епифанович Филиппов родился в Топольном в 1870 году, а умер в 1961. Мне тогда было тринадцать лет, и если бы не был глупым, то многое бы мог узнать из той жизни. Ведь, наверняка, он глазами своего прадеда мог заглядывать в тот 1738 год. И наверняка те люди, не обременённые потоком информации, интересовались своим, именно своим, а не общим прошлым. И у меня был шанс заглянуть в то далёкое время, но не заглянул. А сейчас приходится догадываться и домысливать, как всё происходило. Начинаешь рыться в справочниках и учебниках, и узнаёшь, что огромная масса народа была выброшена в Сибирь, во времена раскола православной церкви, который произошел в 1653 году Патриарх Никон, инициатор церковных нововведений, содрогнулся бы, узнав, к чему привели его старания вернуть троеперстие при крестном знамении вместо двухперстия, написание имени Христа не Исус, а Иисус, совершение крестного хода вокруг храма не по солнцу, а против, провозглашение аллилуйя три раза, а не два и ещё некоторые мелочи.
Гонимые, спасались бегством в отдалённые окраины Московского государства. Но тогда, до наших краёв они ещё не достигли, а знаменитые раскольничьи скиты и поселения возникли на европейском севере, в Олонецком крае, в степном Саратовском заволжье, в Нижегородском заволжье, по берегам реки Керженец \левый приток Волги\. Можно, с уверенностью утверждать, что с реки Керженец, где было более семидесяти скитов, староверы откочевали дальше, в глубь Сибири. И, может быть, корни Марфы Филипповой как раз там на Керженце, и все вы Архиповы, Зыряновы, Зиновьевы, Филипповы родом оттуда, из тех веков.
Ответом на беспощадные гонения были исступлённые проповеди о "воцарении антихриста и "скором конце света", о необходимости спасения души через добровольный уход от "антихристова мира". Пошли эпидемии гарей- массовых самосожжений. Бывали гари в которых заживо сгорали по нескольку сот человек. И так при многих монархах. Например, всё тридцатилетие царствование Николая 1 было суровой зимой для старообрядцев и особенно в последние годы этой эпохи. Ныне "искра истинного благочестия" едва теплится, затухая с уходом последних староверов. И где-то проблеснёт мысль, какими не сгибаемыми были наши предки. И какой же разрушительной силой должна была обладать идея построения социализма, которая всего за пятьдесят лет уничтожила веру в Бога и старую веру, которую не смогли сломить на протяжении столетий жесточайшие гонения. Это были люди - кремень. Недаром Солженицин вспоминает, что самыми достойными, не теряющими человеческого обличия в сталинских лагерях, были люди верующие. Но они были уничтожены, и остались мы, в большинстве своём циники, пьяницы и лентяи, с пустотой в душе. Мы пожинаем плоды семидесяти славных лет, когда рушили храмы и уничтожали души. Хотя тогда не раз было сказано, что возмездие всё равно придёт. И когда оно пришло, мы опять стараемся найти виновных в демократах, ворах-чиновниках, в дураках - правителях и т.д., хотя знаем, что все они и мы тоже - продукт тех великих лет строительства социализма.
Остаётся уповать на генетическую память, переданную от дедов. пришедших сюда с топором и лопатой, с туеском семян, они здесь поднялись и построили дома, некоторые и сейчас ещё стоят. Раскольники ни когда и ни чего, кроме гонений не ждали от государства и уходили всё дальше и дальше, спасая веру и детей. И потом, когда уходить стало не куда и наступили очередные тоталитарные времена, стойко приняли новый удар.
У моего прадеда один сын погиб за красных, другой за белых, а младший в январе 45- го пал под Берлином. Самого прадеда раскулачили, отобрали дом, но за сына, что погиб за красных, его не сослали в Нарым. Недавно я разбил старый дедовский улей, увидел самодельные кованные гвозди, которыми он был сколочен, и защемило душу. Я эти гвозди готов повесить на видное место, как символ веры \ибо другого нет\ и преклонения перед стойкостью и трудолюбием наших предков. И часто думается: вот бы тем людям, пришедшим сюда в 18 веке, наши проблемы. То-то бы они развеселились. Когда я родился, Анфиму Епифановичу было семьдесят семь лет. Это был высокий седой дед с окладистой белой бородой. Ходил в сапогах, которые шил сам, носил на ремне не большой ножик. Имел свою чашку и ложку, к которым мы, мелюзга, не имели права прикасаться. По вечерам он по долгу стоял перед образами и молился. Пока жива была его жена, они жили в Искре на берегу Ануя, под пещерами. Держали хозяйство - скотину, пчёл и помогали детям. Моя мать вспоминала, как помогала ему косить сено. Косили руками, заканчивает прокос и бегом, именно бегом в гору, на очередной прокос. Он никогда не курил, не пил спиртного и в работе понятия перекуров у него не было. В эти же времена умерла его жена Анна Трифоновна, она на два года была старше мужа. Мать вспоминала, что когда её хоронили, то он не проронил ни слезинки, а когда вернулись с могилок, то сел в пустой избе и завыл, запричитал. Это было жутко потому, что плачущим его ни кто, ни когда не видел, хотя горя в их жизни было предостаточно.

У меня сохранилось извещение на его имя, так называемая «похоронка», где говорится: «Ваш сын гвардии капитан Филиппов Тимофей Анфимович уроженец Алтайского края, Ойротской области, Усть-Канского района, с. Зыряновки в бою за Социалистическую Родину, верный воинской присяге, проявив геройство и мужество, был убит 27 января 1945 года. Похоронен с отданием воинских почестей в Восточной Пруссии дер. Гауледен, восточнее 9 км. гор. Топиау. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии». Всё это отпечатано типографским способом на тетрадном листочке в клетку, причем на обороте листочка, от руки написана характеристика на какого - то ученика Усть-Канской школы. Это до какой же степени нищеты нужно было дойти государству, что оно вынуждено печатать похоронки на своих героев на чём попало. Ещё сын Андриян погиб в 1943 под Старой Руссой. / О Тимофее ещё подробно вспоминает И.А. Ломакин\
Итак, у прадеда осталась только дочь Аксинья, моя бабушка по материнской линии. Её муж был посажен в 1937 году, и всех детей надо было вытягивать на ноги. Офицерскую форму погибшего сына Тимофея, товарищи по оружию выслали старикам, Её донашивал младший материн брат Григорий. После смерти жены прадед перешёл жить к дочери Аксинье. У этой бабушки я лет до десяти - двенадцати постоянно летами жил, дней по тридцать - сорок. И самые приятные моменты были по утрам, когда просыпаешься от птичьего гомона, выглядываешь в окно и становится радостно, что утёсы ярко освещены солнцем, птицы галдят у своих гнёзд и день обещает быть наполненным. Это и купание, и рыбалка, и любимое наше занятие - лазание по скалам в поисках птичьих гнезд.
Прадеда, в то время, помню постоянно работающим. Он то делал стульчики дояркам в колхоз, то плёл корзины из лозы. Он и умер потому, что в марте ходил за лозой, провалился в воду, промочил ноги и заболел.
Умер он на девяносто первом году и похоронен в с. Искра. Где – то, на том же кладбище, и могилка его жены, но где она уже ни кто не знает. Это очень характерно для нас, не помнящих своего родства.

Сан Саныч.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 4:52 pm

Рассказ Павла Филиппова

Сам я родился в Усть-Кумире и никогда в Топольном не жил. В детстве часто бывал у дедов в Усть-Кане. Можно сказать воспитывался ими. А в Топольное ездил к своей прабабушке Зинаиде Петровне Филипповой (в девичестве Бугаковой, а по роду Архиповой). Это мой самый старший прямой предок, которого я знал лично. Она была глубоко верующим человеком, в свое время была старейшиной общины и хранительницей богатой библиотеки церковных книг. Вместе с ней в Топольном проживали и 2 ее племянницы. Одна из них, баба Анна, стала моей крестной. Дом их до сих пор стоит, но там никто уже не живет. Он обветшал и присматривает за ним еще один родственник. Кроме него в последнюю поездку 2 года назад мы в Топольном встречались со многими Филипповыми, но конкретно никто из них не мог рассказать много:(. С Изотом Калистратовичем мы провели пару часов, записали много рассказов и сделали вывод о родстве.

Вот как по отцовской линии выстроилось "дерево предков". Павел (я 39 лет), Вячеслав, Кузьма, Малафей, Мирон, Антроп, Кузьма, Калистрат. Это дерево составил при жизни мой дед -Кузьма. От него же я получил основную часть информации об истории рода. Сам он родился в Топольном. Он же рассказал мне, что застал живым и помнил своего прадеда Антропа. Антроп прожил больше ста лет. В старости он уже не ходил, а просто лежал в люльке и рассказывал сказки.

Самым старшим, кто ушел из Топольного в урочище Торгун-Су в революционную смуту были дед Мирон и бабушка Ольга. У них был только один сын - Малаха и несколько дочерей (Аксинья, Вера, Матрена, Марфа, Христина и Акулина). Малаха был мужем Зинаиды Петровны. Вот все мы и есть потомки Малаховы. Семья была большая, детей много (Степан, Кузьма, Иван, Кигин, Петр, Иван, Вера, Галина). В голодуху 30-ых годов уже живя в в Мендур-Сокконе, деда Кузьму его родители отдали на прокорм и воспитание в семью его тетки (только я уже не помню какой из них). А Мирон и Ольга похоронены были уже в Усть-Кане.

Малаха, как и его старший, сын погиб в войну. Кузьма, Иван и Кигин воевали и вернулись домой. Кузьма и Иван после войны женились и обосновались в Усть -Кане. Галина вслед за Кигином перебралась в Крым. Вера перехала в Братск, а младший Иван - во Фрунзе. Петр остался в Усть-Кане. Но во время службы в армии ему довелось "попутешествовать" - он был на Дальнем Востоке и на Камчатке. Там он встретил родственников (по-моему дядю Логина и сетру двоюродную), которые в революцию перебрались туда из Топольного.

Помню я и двоюродную бабушку Христинию - высокую и строгую. Она никогда не была замужем и к детям Малахи относилась как к своим.

Я пишу от имени четверых внуков Кузьмы - братьев Филипповых, которые перебрались в Москву. Мы держимся вместе, и кроме этого поддерживаем связи нашими родственниками на Алтае. Теперь нас уже много - только в Усть-канском районе от Корня Малахова в нашем поколении проживает еще 11 человек:) Будем очень благодарны за любую информацию.
Отец бабушки Зины был Бугаков Петр Иванович (видимо, в Топольном это был человек пришлый - т.е. без прочных Тополинских корней - такое сложилось в семье мнение).
Другие дети (братья и сестры Зинаиды) в семье были: Савелий, Павел, Татьяна, Родион. По матери же (Матрена Платоновна Бугакова) она (Зинаида) относилась к роду Архиповых т.е. была внучкой Платона Федоровича и Ефросинии Лаврентьевны Архиповых. Платон Федорович был сыном Федора Григорьевича и Татьяны (?). Дальше, к сожалению, не известно ничего, кроме того, что это был крепкий род тополинских староверов:(. Наши предки, точно были не "поляки", но поляков мы знаем хорошо и даже признаем (видимо это результат соседства). Согласие наше скорее ближе к "поморам", с той лишь разницей, что мы еще и "беспоповцы":). Поэтому мало вероятно, что такие записи есть в наших "церковных книгах". Когда я писал "церковные книги, то значение этому выражению придавал другое. Здесь церковь - это круг людей нашего согласия - община. Т.е. это "библиотека коллективной собственности". Врядли они вели записи рождения и вечания. Но может быть и вели - хотя я книги смотрел, но таких не видел (не помню).

Вероятней всего, в разное время до Топольного добирались "разные Фил(л)ип(п)овы. Одни из них были явно "беспоповцы" - поморского согласия, другие стали Филипповыми присоединившись к "филипповцам" и возможно до этого имели иные фамилии, третьи были "польские" Филиповы, а четвертые (возможно самая поздняя волна) это Филипповы - вовсе нестароверы - переселенцы из Коми и Воронежской губернии. Все они явно разного происхождения, но со временем, вероятно, могли сблизиться, ассимилироваться.

Однако есть несколько моментов, которые могут косвенно свидетельствовать и в пользу Вашей версии.
Например, мое родословное дерево начинается с Калистрата и его сына Кузьмы.

Уже в Топольном со временем у Кузьмы родился сын Антроп. Так вот, правнук Калистрата - Мирон Антропович Филиппов, мой прапрадед, указан в списке ревизии от 1917г опубликованной Вами выше: "256 186 Филиппов Мирон Антропович 54 8 26 1крестьяне русский приписной надельный старожил пасека", вероятно также, что там же указан родной брат Антропа Кузмича - "267 182 Филиппов Гаврила Кузмич 90 3 25 1крестьяне русский приписной надельный старожил пасека".

По устному преданию Калистрат пришел и принес с собой в торбе сына Кузьму. Ушел с прежнего места из России после смерти жены по приглашению родственников, которые ранее уже обосновались в Топольном. Добирались они почти два года с остановками. Они были беспоповцы. Еще известно, что эту ветвь Филипповых окружающие устойчиво называли "барабинцы" - вероятно потому,что в пути Калистрат с сыном останавливался в Барабе, хотя не исключено, но менее вероятно, и что до исхода они могли проживать в Барабе.
Хорошо известно, что много "поляков" изначально переселяли именно в Барабу "на тракт".
Как видите между этими двумя версиями много любопытных "пересечений".
Иногда говорили, что Калистрат с Кузьмой вышли из Воронежской губернии, однако, это скорей всего интерференция с другой, более поздней, но похожей историей прихода отца Ивана и сына Петра Бугаковых (тоже предков родственников) "из Воронежской губернии в поисках свободной земли".

Кстати на предыдущей странице в списке ревизии за 1917 год указана - "49 37 Бугакова Вера Ивановна" - вероятно сестра Петра Ивановича Бугакова.

Устное предание, конечно, со временем могло "впитать" в себя детали и из других параллельных историй. Я не склонен отождествлять своих предков с переселенцами из с.Петропавловской не только из-за различия имен "отцов Кузьмы" - Иван и Калистрат, но и еще по ряду веских причин, хотя если по имеющимя данным прикинуть их возраст, то противоречий с данными приведенной выдержки из ревизии за 1834 год нет.

У меня к вам большая просьба, не могли бы Вы опубликовать здесь (или скинуть в ЛС) более подробные данные к спискам (с годами рождения, родом занятия и тд) по фамилии Архиповы.

Архиповы и Филипповы традиционно, видимо, долгое время были подобны экзогамным родам сибирских народов - т.е. по какой-то причине (возможно в силу одного согласия) были предпочтительны друг другу в брачных связях. Кроме этого, меня особо интересуют данные по фамилиям Телегины и Черепановы.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 6:22 pm

Статья размещена Сан Санычем

Это статья из райгазеты ГЗ. Автор Татьяна Попова. Я им предлагал размещать подобные вещи на форуме, но они не чешутся. Приходится это делать за них.

Большая Речка
Между революцией и войной Продолжим знакомить читателя с историей развития и становления местной власти, с особенностями её деятельности в предвоенный период.
На тридцатые годы прошлого века приходится и становление новых форм хозяйствования в районе. Например, на заседании пленума Елиновского сельсовета 13 сентября 1931 года (присутствовали 7 членов Совета и 15 активистов) решался вопрос о проекте отрезки земельного участка под мясосовхоз. Т.е. в это время в районе и был создан первый совхоз – «Солонешенский».
У архивных записей несколько недостатков: зачастую они велись карандашом или чернилами, которые едва видны, их авторам не хватало грамоты, а от того смысл бурных обсуждений они записывали кратко, лаконично и…не всегда понятно. Но что поделаешь: такова особенность жизни той поры.
Мне показалось интересным изучение протоколов сходов граждан двух сёл заседаний сельсоветов, – Елиново и Большой Речки. От первого осталось ныне всего-ничего, а на месте второго сегодня, говорят, и не сыщешь следов человеческого жилья. А в 30-ые годы это были крупные сёла. Надо заметить, что их жители тогда нередко собирались на общие собрания. И главными темами их обсуждения, в зависимости от сезона, были полевые работы, выполнение плана хлебозаготовок, о лесозаготовки.
16 февраля 1931 г. в Елиново проходило собрание сельских жителей, речь шла о коллективизации, о плане хлебозаготовок и о лесозаготовках. В протоколе обсуждение всей повестки собрания его в нескольких строках. И, как итог, постановление: по первому вопросу – вести разъяснительную работу, создать инициативную группу из пяти человек для проработки Устава и переходить из ТОЗа (товарищества по совместной обработке земли) к артели.
По второму вопросу очень категоричное решение план по хлебозаготовкам – 100 ц – выполнить к 20 февраля, т.е. через 4 дня после собрания. На тех, кто его не выполнит – составлять протокол и превлекать к ответственности!
Кроме этого собрание постановило в боевом (!) порядке вывезти 750 кубометров леса, отремонтировать завод.
В это же время на своём заседании 12 членов Большереченского сельсовета и 28 активистов из сельской бедноты под руководством председателя совета Новосёлова и секретаря ячейки ВКП (б) Сурова решают, что к группе зажиточных крестьян села следует добавить Плотникова Максима Семёновича, Завьялова Мартемьяна Григорьевича, Областова Ермалая Фёдоровича, Лубягиных Никиту Тимофеевича и Лазаря Тимофеевича, Зубова Павла Максимовича, Рябова Никиту Степановича, Ершова Ефстафея Александровича, Харлова Прокопия Фадеевича, Кустова Леонтия Ивановича, Околелова Захара Фёдоровича и Мыздрикова Петра Ефимовича. Это был только 1931 год и кто знает, что стало с этими людьми позже, в 1937 году.
Но это еще не всё. На этом же заседании было вынесено ещё одно решение: «за неуплату за заём кулацко-зажиточной части в срок до 15 февраля (напомним, собрание проходило 12 февраля), бойкотировать их во всех видах, как то: отпуск товаров из кооперации и размол муки, сроком на 6 мес., а некоторых граждан и на год».
В этом же протоколе последний вопрос в повестке дня лаконичен и прост: о пьянке членов сельского Совета. В одну фразу вылилось и решение: «членам сельсовета за пьянку дать выговор и всем участникам ихней кампании».
Нетрудно понять, как складывались отношения в этом таёжном селе, где люди до событий 1917 года жили в основном небедно, имея большие семьи, которые обеспечивали достаток своим трудом.
Протоколы общих собраний и заседаний пленумов сельских советов за летние и осенние месяцы как в Елиново, так и в Большой Речке посвящены одним темам – сенокос и уборка хлеба. Вот постановление общего собрания жителей Елиново, от 18 июня на которое собралось 45 человек,: раздел травы производить 28 июня. Т.е. через 10 дней в селе должна была начаться горячая страда. Правда, неизвестно, позволила ли погода.
Есть и протокол – исключение. Летом 1931 г. жители Большой Речки, наверное обсуждали главную новость: с работы сняли председателя сельсовета Никулину. Архив не сохранил имени и отчества этой женщины. Сохранил только историю возвращения её на пост. 18 июня прошло заседание президиума сельсовета, где было пересмотрено решение о её снятии с работы предсовета, т.к. «…Никулина является членом президиума РИКа и членом пленума крайисполкома». Правда, уже в сентябре она всё-таки покинет пост, а председателем станет Плотников Фёдор.
В августе практически тема одна – хлебозаготовки. 105 человек были 24 августа на общем собрании в Елиново и решили провести пробный обмолот к 1 сентября, собрать красный обоз с 24 центнерами хлеба.
И, завершая обзор протоколов этих двух сёл, которые остались в прошлой истории района не могу не сообщить ещё один интересный факт: в 30-ые годы существовал детально разработанный порядок самообложения жителей района. В архивных документах сохранились сведения о том, кто, в каком объёме его платил. Мне показалось интересным распределение средств, полученных в результате самообложения: по 25 процентов шло на достройку и оборудование райбольницы и на молодёжный университет, 20 процентов – на телефонизацию, по 15 процентов – на радиотрансляцию и районную типографию.
По скупым историческим документам тридцатых годов можно видеть, с каким трудом люди переходили к новой жизни, но паспорт Солонешенского района на 1 января 1940 г. свидетельствовал, что она налаживается. Вот лишь отдельные данные из него: население района – 23190 человек (3277 дворов). В Солонешном тогда жили 3657 чел. Территория – 356037 га, посевная площадь – 34975 га, КРС было 28514 голов, лошадей – 8497, овец и коз – 2834, свиней – 3799 (их выращивали все колхозы).
Работали 16 сельских советов, 51 колхоз, 5 промартелей, 5 молочно-мясных совхозов, один маралосовхоз, 11 маслосырзаводов, 4 электростанции, 2 кирпичных завода, известковая печь, 2 ремонтно-тракторных мастерских, 1 машинно-тракторная мастерская, райпищекомбинат (он делал колбасу, крупорушка, более четырёх десятков мельниц, лесопильный завод и завод по производству пихтового масла.
Папку с документами за 30-ые годы прошлого столетия завершает секретный документ, адресованный Уполномоченному Госплана Совмина СССР по Алтайскому краю Т. Коробкову, написанный 16 января 1947 г. и подписанный предриком Солонешенского райисполкома Кащеевым. В этой записке такие данные: общая площадь района 343306 га, население – 17349 человек, в том числе 7010 мужчин и 10339 женщин. 1940 г. и 1947 г. разделила война. О том, чем жили наши предки в трудные сороковые – следующий материал.
Татьяна ПОПОВА.

Ольга
активный пользователь
Сообщения: 309
Зарегистрирован: Вт дек 23, 2008 6:48 pm
Откуда: Братск
Контактная информация:

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Ольга » Вт окт 09, 2012 6:34 pm

Воспоминания Юрия Оргина

Я считаю, что этот посёлок был ниже Кудряшонка. Как раз 700 метров от устья, а до Кудряшонка от устья около двух километров. Три километра не доезжая с.Искры, есть развилок дорог, одна дорога идёт на Искру через мостик р. Дрезговита, а вторая на Барсуково, Туманова и Степное, тоже через мостик р. Дрезгавита, только другой мостик. Два мостика находятся друг от друга не далеко. Сразу после мостика, на Туманово и Барсуково, на этом лужке и вдоль р. Дрезговиты были дома и справа дороги до горы тоже были дома. Я помню там стоял телятник справа от дороги крытый соломой, я по нему лазил совсем маленький. Мы зарили воробьиные гнёзда и в одном из гнёзд, был засохший змеёныш, мы напугались и убежали, а второй раз шевелилась земля на крыше, кто-то вылазил, я топнул голой пяткой по этому месту и убежал. С тех пор я боялся ходить туда, это наверное мышь вылазила, я подумал змея. Там много осталось ям от старых домов. Сразу выше мостика метров 200 вверх по течению, была мельница, сваи от её до сих пор живые, если хорошо поискать, можно увидеть. Они из лиственницы и заросли мхом. Глубина р.Дрезговиты выше мостика достигала 2 и более метров, мы там купались и купали лошадей. Последними там проживала 2 женщины одиночки Бияш ( Еркояш) т. Дуня и т. Оганя с дочкой. Дочь, Гордеева Зина, сейчас проживает в Искре. Сама она умерла года 3 назад. Была долгожительницей, питались и лечились только от природы, в больницы не ходили. Коваленко Владимир ещё может помнить, по рассказам отца. Косьянов Герасим может помнить. Все они искровские. На Кудрешонки помню жила только одна алтайская семья, Бияши. У них было 5 сыновей и дочки. Анатолий, Михаил, Володя, Василий и Сергей учился со мной в школе. Дочки родились уже в Искре, Юля вышла замуж за богатого алтайца (второй женой), потом дочь Надя и ещё одна дочка родилась. Они пешком ходили в Искру в школу, через Котовский перевал, в 60-х годах переехали в Искру. Их мать рожала всех дома, пуповину отрезала сама ножницами которыми овец стригут. Около избушки был родник, он не замерзал зимой. Когда рождался ребёнок, она несла его к роднику зимой и окунала туда, если выживет, то будет крепкий. Потом его в рукав у полушубка запихивала и несла домой. Не знали, что такое пелёнки. Она выделывала шкуры дома, а муж Николай пас телят. Там была заимка до 70-х годов. Не далёко есть кладбище, теперь крестов не найти, но бугорки остались, в очень высокой траве их не возможно найти пока не скосишь траву.

Все пять сыновей честно отслужили в Советской Армии, все были крепкие. Они учились в Искровской школе, ходили очень редко в школу т.к. далеко было.
Очень часто к ним заезжали гости алтайцы, которые проезжали мимо из Степного, Туманово, Микояна и Чёрного Ануя.
С ими какое-то время жила их сестра т. Дуня и ещё у ней был брат Алгак.
В избушки у них кушали все скотника, которые работали на заимке, там можно было согреть чай и сварить суп. Все они были очень добрые и гостеприимные люди.
Из списка помню Колыхаловых.
Колыхаловы жили рядом через дом от нас, первый мостик при заезде в Искру называли (колыхаловым мостиком). У них на скамейки встречали коров вечером. Он жил сразу выше мостика, мы у них черёмуху воровали, они нас гоняли костылём. У них черёмуха была очень сладкая, а бабушка ихняя выращивала подсолнухи и продавала семечки. Когда организовывалась Искра, этого мостика не было, ручей бежал сверху по земле, а теперь такой овраг глубокий. Их родственники Степаненковы, кое-кто из Степаненковых проживает в Искре, может они по рассказам родителей что-то помнят?
У меня столько материалов не обработанных ещё лежит. Одна женщина, моя двоюродная сестра, писала свою историю жизни с 20-х годов. Сейчас она проживает в г. Колпашево Новосибирской обл. ей уже за 90 лет, у меня есть её телефон. Только три года назад она закончила писанину и отдала материалы племянницы из Солонешного Полине Оргиной (это девичье фамилия). Мы с ней перефотографировали всю тетрадь, но так мелко, что прочитать почти не возможно. Мне сказали, нужно скинуть на СД. тогда можно увеличить. Нашли старую полевую тетрадь первого председателя с. Искры Оргина Тимофея Антоновича, какую культуру выращивали в те времена, очень интересно, но тяжело понять (разобраться). Нашли его фронтовой дневник, он прошёл 3 войны, воевал в Чепаевской дивизии. Но захочет ли Полина?

Сан Саныч
активный пользователь
Сообщения: 146
Зарегистрирован: Пт апр 03, 2009 6:23 pm
Откуда: Солонешное

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Сан Саныч » Ср окт 10, 2012 8:01 pm

Юра, когда то лет 50 назад из Колпашево приезжали к Архиповым в Искру родственники. Как я понимаю, потомки сосланых. Есть большая вероятность, что твоя девяностолетняя родственница их знает. Все - таки земляки. Попытайся что - нибудь разузнать.

Jura
активный пользователь
Сообщения: 635
Зарегистрирован: Чт май 28, 2009 1:07 am

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Jura » Сб окт 20, 2012 10:05 pm

Возможно, это были Огнёвы. Первые в Искре кулаки ( как тогда их называли) Они обои с сыном отсидели назначенный срок и вышли на свободу. Сидели за раскулачивание, они имели свой моральник, по тем временам, преступление. Они приезжали за золотом, которое спрятали до раскулачивания. Конечно, они его забрали, а сказали, что не нашли.

Jura
активный пользователь
Сообщения: 635
Зарегистрирован: Чт май 28, 2009 1:07 am

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Jura » Сб окт 20, 2012 10:41 pm

Я постараюсь узнать, Сан Саныч. У меня есть телефон, этой сестры, ей 92 года, но она ещё может говорить и думать, я удивляюсь ей. Главное, она написала свою жизнь, о всём Солонешенском районе, где она жила и эту запись передала своей любимой племяннице Оргиной Полине. Снимки этой записи есть у меня. Я увеличивал их и разобрался, переписал ручкой, осталось отпечатать и послать Вам. Это для меня очень тяжело, я не могу сосредоточиться, вы поймите меня, я исплакался пока расшифровал, эта судьба моей семьи, мне очень тяжело вспоминать. Такой истории я не ожидал, это был удар для меня.

Jura
активный пользователь
Сообщения: 635
Зарегистрирован: Чт май 28, 2009 1:07 am

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Jura » Вс окт 21, 2012 12:47 am

Этого, потомка, она встречала в г. Колпашевом, когда переехала. Это был Моисей Огнёв из кулаков и его сын, но всё обошлось хорошо. Они разобрались в жизни и не посчитали себя врагами.
Последний раз редактировалось Jura Вс окт 21, 2012 2:54 pm, всего редактировалось 1 раз.

Jura
активный пользователь
Сообщения: 635
Зарегистрирован: Чт май 28, 2009 1:07 am

Re: РАССКАЗЫ ОЧЕВИДЦЕВ

Сообщение Jura » Вс окт 21, 2012 1:08 am

Сан Саныч, я уже боюсь написать что-то личное. Теперь до меня дошло, почему отец пьяный катил бочку на Архиповых.
Мой отец работал в то время с братом Егором на маральнике у Моисея. Моисей чувствовал беду и спрятал золото в пещере. Мой отец захватил его в это время, в врасплох, Моисей кинулся на отца, но он был мальчик и смог убежать от дяди. Это было мгновение жизни. Потом Маисей возвратился из лагеря и забрал своё золото.
Из рассказов отца, это была карчашка, так называли тогда глиняный сосуд. Он подашёл к ней, поглядел, там лежали золотые монеты, а сверху прикрытая золотой фольгой, как золотинки, только из золота. Он не видел Моисея, Моисей первый отца увидел и кинулся. Если догнал бы убил.
Последний раз редактировалось Jura Ср окт 31, 2012 6:31 am, всего редактировалось 1 раз.


Вернуться в «История Солонешенского района»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость

счетчики
Solonet.mybb3.ru

Solonet.mybb3.ru стоит $331.00 USD
$331.00 USD
Сколько стоит ваш?